Дмитрий Гришанин – По ту сторону жалости (страница 39)
!!!В процессе ликвидации, активирован Дар Сокрушитель преград!
!Характеристики: +2 к Рукопашному бою, +12 к Физической силе, +11 к Силе Стикса. Навыки: +17 к Кулачному бою, +11 к Легкой атлетике, +39 к Палачу!
!!!Одерживайте славные победы дальше! Удачной игры!
Дочитав, попробовал подняться. Хоть и с кряхтеньем, но получилось.
Снова глотнул живца. В голове приятно зашумело. Застывшая на максимуме шкала Спорового баланса пробудила тайные резервы организма. Болючих мест в теле стало гораздо меньше, шкала Здоровья медленно, но верно поползла вверх.
Смакуя очередной глоток отвратительно-горького пойла, поймал себя на мысли, что хочу плюнуть на все и остаться в лагере хотя бы на ночь, чтоб по-человечески отдохнуть в относительно комфортных условиях шалаша с очагом. А подплывающего Жгута можно попытаться снять метким выстрелом… Но перед глазами тут же возникла едва уловимая тень скрытого плащом Груза. Которого в ближнем бою я не смог ни разу задеть даже с расстояния одного шага. Жгут в разы мастеровитей меня в стрельбе, и у него есть такой же маскировочный плащ, как у Груза. Вероятность сразить такого противника первым выстрелом невелика, а последующая от него тут же крупнокалиберная ответка почти наверняка отстрелит мне башку… В итоге, решил не рисковать, и свалить подобру-поздорову.
Фляжку с остатками ценного продукта тщательно завинтил и вернул на пояс.
В карманах оставшегося от Груза камуфляжа ничего ценного не оказалось. Зато в его рюкзаке обнаружился толстый мешок споранов. Оставлять находку было глупо, все одно Груз повесит свою потерю на меня, поэтому с чистой совестью, как законный трофей, переложил спораны в свой рюкзак. Туда же из старого рюкзака переложил целлофан с ценными трофеями, патроны с обоймами и комплект запасной одежды. Закинул поклажу за спину. Рядом на плече пристроил винтовку.
Перед уходом смотал веревочную лестницу и закинул в шалаш – мало ли вдруг кому-нибудь пригодится.
Вдоль реки идти не решился – там очень легко отследить мое передвижение и устроить засаду. Двинул вглубь поля. Пусть муры теперь поломают голову, где устроить засаду. Я и сам понятия не имел, в какую сторону взбредет на ум мне свернуть через минуту.
Глава 26
Глава 26, в которой меня жалят, я ширяюсь, разговариваю с отражением и пьянствую медовуху
Шагал часа четыре без остановок. Солнце начало клониться к закату, вечерний сумрак уже дышал в затылок, а вокруг, куда ни кинь взор, стелилось бескрайнее, ровное, как доска, поле. Картина увядающего разнотравья давно набила оскомину, но я продолжал до рези в глазах вглядываться в унылую даль, в надежде увидеть хоть какое-нибудь деревце.
Надвигался вечер, и следовало подыскать место для ночлега. Я уже смирился с мыслью, что придется заночевать в открытом поле. Но хотелось, по крайней мере, залечь под каким-нибудь деревом, чтобы, за неимением нормальной крыши, над головой хотя бы раскинулась древесная крона.
И на исходе четвертого часа, когда уже начало смеркаться, и я отчаялся отыскать укрытие, мне сказочно повезло. Впереди показалось даже не дерево, а вполне комфортное человеческое жилище.
Припустив едва не бегом, я добрался до подарка судьбы буквально за десять минут.
Рядом с небольшим кирпичным домиком ютилось несколько деревянных сараев, и чуть на особицу – аккуратная бревенчатая банька. Окружали все это великолепие, вместо забора, с десяток рядов деревянных ульев, торчащих из травы с интервалом в два-три метра друг от дружки.
Из-за вечернего времени пчел над пасекой практически не было, но из ульев доносилось басовитое жужжание, вынудившее пробираться среди жилищ злых по осеннему времени насекомых с максимальной осторожностью.
Но как это всегда происходит, когда чего-то очень опасаешься – это непременно случается. Я находился в середине широкой полосы ульев, когда из вдруг распахнувшейся двери крайнего сарая вырвался огромный, как горилла, двухметровый лотерейщик и, радостно урча, понесся ко мне. На автомате тут же скинул с плеча винтовку, навел в сторону твари и трижды выстрелил.
Что после этого началось!
Сами выстрелы, прозвучавшие из-за глушителя едва слышными хлопками, пчелы проигнорировали. Но, на мою беду, сраженный последней пулей лотерейщик рухнул аккурат на один из ульев в ближайшем к дому ряду. И, разумеется, своей ста пятидесяти килограммовой тушей размолотил ее на мелкие дощечки.
Воздух мгновенно почернел и загудел от тысяч обездоленных пчел. Большая часть роя атаковала обидчика, и бьющийся в смертельной агонии лотерейщик оказался буквально погребен под ковром из свирепых насекомых. Меня десятиметровая дистанция от эпицентра трагедии уберегла мало. И охнуть не успел, как получил разом пять жалящих уколов – в лоб, щеку и открытые руки.
Вспышка боли от ударов жал вывела из ступора. Наплевав на осторожность, со всех ног бросился напрямик к распахнутой двери дома.
Тридцатиметровку до крыльца преодолел буквально секунды за четыре, по дороге словив еще десятка два пчелиных укусов, большинство из которых пришлось в прикрывающую лицо многострадальную левую руку.
Ворвавшись в дом, захлопнул за собой дверь, и услышал частые удары по деревянной преграде сотен разъяренных преследователей.
Сбежав от смертельно опасного роя, облегченно перевел дух, задвинул дверной засов и тут же взвыл от вспышки боли в покалеченной руке.
Поскольку в правой по прежнему судорожно сжимал винтовку, запирать дверь пришлось изжаленной левой. Растревоженные укусы спровоцировали адский приступ боли в отросших наполовину пальцах. Бросив на пол винтовку, выхватил правой из кармана разгрузки шприц со спеком и, не слушая предостерегающие крики наставницы, тут же вогнал иглу в пылающую огнем левую кисть.
Облегчения наступило мгновенно. Я еще додавливал содержимое шприца, а пылающую конечность уже обдало блаженной прохладой – словно рука опустилась в ведерко с толченым льдом.
Волна бодрящего холода с левой руки растеклась по всему телу. Пчелиные укусы перестали болеть, зудеть и чесаться. В голове сделалось кристально ясно. Я осмотрелся. Увидел короткую лесенку, ведущую из прихожей в длинные сени, в конце которых на стене, вместо окна, висело странно знакомое зеркало.
Это находка отчего-то меня ужасно заинтриговала. Я буквально ломанулся к зеркалу. Так торопился, что промахнулся мимо верхней ступени, споткнулся и по-собачьи на четвереньках ворвался в сени.
В зеркале, вместо моего отражения, клубился непроницаемый белый туман, по которому я мигом опознал артефакт. Это было зеркало из заполненного кисляком владения невидимки-насмешника. Но как оно оказалось здесь, в богом забытом доме одинокого пасечника?..
От размышлений отвлек знакомый хриплый голос перса:
– Сгинь, Рихтовщик, не хочу тебя видеть!
Туман в зеркале раздался в стороны и на миг я увидел в нем собственное отражение, тут же обернувшееся образом одетого в камуфляж кваза, с кровавым пятном на груди.
– Белка! Ты меня слышишь?! – выдохнул я, не в силах поверить такому невероятному повороту.
– К сожалению, – фыркнула девушка-кваз.
– Почему ты так со мной? Чем я тебя обидел?
– Да ничем, блин! Рихтовщик, просто отвали, ладно!
– Я хочу помочь!
– Сама справлюсь!
– Кто с тобой сделал это?
– Какая разница!
– Мне важно!
– А мне плевать, что тебе важно!
– Мля, Белка! Мы ж друзья! С хрена ты так выделываешься!
– Да у тебя – мля! – похоже, немерено друзей-то! В каждом стабе по подружке! Не собираюсь скучать в конце длинной очереди!
– Какие еще подружки?
– Да пошел ты!
Навалившийся со всех сторон белый туман, мгновенно скрыл образ Белки. Стекло зеркала с хрустальным звоном треснуло…
…И я уставился в покрытое сетью трещин окно, в старой перекосившейся деревянной раме. В подсвеченное лунным светом стекло свирепо бились десятки басовито гудящих пчел.
– Это че, зеркало мне приснилось что ли?
– Наконец-то очухался, – закудахтала наставница. – Не слабый ты глюк со спека словил. Три часа в окошко таращился.
– Так вот почему там уже ночь.
– Ну слава Стиксу, с соображалкой, вроде, норм. Кукушку не сорвало.
– С чего это вдруг кукушку у меня должно сорвать? – фыркнул, переходя из сеней на жилую половину.
Здесь, к счастью, обошлось без следов пребывания зараженного. Большая русская печка в углу, массивный дубовый стол в окружении стульев у большого трехстворчатого окна, пара мягких кресел средней степени потертости и длинный диван у стены. Все выглядело уютно и вполне по-домашнему. Впечатление чуть портил лишь толстый слой пыли на всем. Но пыль – это не дерьмо на стенах и полу, дело легко поправимое.
– Так это ж спек, придурок! – продолжала меж тем неистовствовать Шпора. – У него побочка такая, что мама не горюй! Может так башку переклинить, что с первой дозы нариком конченым станешь, сторчишься нахрен, все на свете за дозу продать готов будешь, и только после перерождения снова нормальным станешь. Потому и применяют его умные люди только в самых крайних случаях, когда совсем припрет.
– Так у меня и был такой, – подхватил, стряхивая с плеч рюкзак и укладывая в одно из кресел, рядом с винтовкой. – Руку от пчелиного яда словно клещами раскаленными на части рвало. А сейчас, вон, уже норм. И даже пальцы почти отросли.
– Это не из-за спека, а благодаря подстегнутой пчелиным ядом регенерации. Часик бы боль потерпел и, безо всякого спека, в норму бы пришел.