Дмитрий Горчев – ЖЖ Дмитрия Горчева (2007–2008) (страница 14)

Вот что удивительно: в дикой по мнению местного патриота Украине я в самой отдалённой её провинции под назаванием «Голая пристань» пересекал дорогу совершенно спокойно вместе с младенцем на шее.

И вот я думаю. На Украине на пешеходном переходе тормозят от большого количества демократии. В Белоруссии тормозят от тирании. А у нас, блядь, по какой причине не тормозят? Тут тебе и демократия и кровавый тоталитаризм — чего хочешь, то и есть. А дорогу переходить в любом месте страшно.

Выходя сегодня из метро балтийская, заметил маршрутку номер 404.

«Такого автобуса не существует», — подумал я автоматически и пошёл дальше.

Вот интересно: решила ли современная наука проблему очистки картофеля от кожуры или нет? Все эти фальшивые картофельные пюре и чипсы, они из чего сделаны — из картошки чищенной или нет?

Можно конечно предположить, что исходное сырьё день и ночь готовят два миллиарда китайцев, но это всё же маловероятно, потому что кто же тогда шьёт одежды от хьюго босса? Скорее всего они кидают картошку в реактор прямо с кожурой и колорадским жуком, а сверху посыпают глютаматом натрия, чтобы было не очень вредно.

Последнюю картофелеочистительную машину я видел ещё в армии. Но ей никто не пользовался, потому что кожуру она кое-как обдирала, а вот выковыривать глазки и гниль она не умела из-за недостатка искусственного интеллекта. Заебёшься после неё перечищать. Проще уж ножом: шесть ударов — и картофелина приобретает форму более или менее правильного параллелепипеда.

А хули ещё делать. Вот кто-нибудь из вас пробовал почистить триста килограмм гнилой, кривой и проросшей картошки? Вот то-то и оно.

Кстати, меня до сих пор мучает вопрос: куда эта картошка подевалась? Нигде её сейчас нету, вообще нигде. А я ведь сам школьником собирал её на жидких полях совхоза Заречный. Видимо секрет её выращивания утерян навсегда. А жаль — по шестнадцати копеек за килограмм её и сейчас бы с руками оторвали.

Забыл похвастаться: а я ведь совсем недавно прочитал первую свою книжку на украинском языке. Называется «Сергiй Жадан Депеш Мод».

Охуительная книжка, я в ней всё вообще понял, хотя украинский язык вовсе не так прост, как это представляется покупателям вареников в Бахмаче (никогда не покупайте вареников в Бахмаче!).

Я на русском языке давно не читаю никаких книжек, и на английском не читаю, хотя умею, а тут вот прочитал от корки до корки (хотя вру — послесловие, написанное неизвестным мне идиотом, я не осилил).

Приятно, что ни говори, обнаружить брата по разуму, пусть и в соседнем государстве.

Дальше перевод одного куска без словаря, как понял. Знатокам украинского языка просьба не пиздеть.

За несколько секторов, слева, под тяжёлым гнилым дождём стоят фанаты супротивника. Их несколько десятков, они приехали спозаранку на вокзал, и за ними целый день тащатся патрули, на стадионе им выделили самый крайний сектор, в котором они печально машут размокшими и набухшими знамёнами. Ещё до перерыва наши, недовольные результатом и погодою, прорывают кордон и начинают их бить. Снизу, с поля, подтягивается рота курсантов и милиция, которые не придумывают ничего лучшего, чем выпихать всех со стадиона, и начинают толкать народ к выходу, хотя идёт ещё первый тайм; все, ясное дело, забывают про футбол и начинают болеть за наших на трибунах, команды меж тем перепинывают мяч без всякого результата, в общем, на поле всё понятно, и кто-то под конец обязательно игру сольёт, а тут — глянь какая борьба, прям тебе регби, вон и курсанту уже по башке достали, тут и тайм кончается и команды неохотно тянутся в туннель, милиция выносит оставшихся гастролёров и сектор уже пустой. Только растоптанные и разорванные знамёна, чисто фашыстские штандарты на Красной площади, валяются в лужах, наши, кто уцелел, довольные идут назад в свои сектора, самые принципиальные и ебанутые идут на вокзал — вылавливать тех, кто поедет домой; и тут, где-то на пятнадцатой минуте следующего тайма на трибуну взбегает ещё один гастролёр — совсем юный чувак, растрёпанный и намокший, где он был до того — неведомо, но он уж точно всё самое интересное пропустил; он вбегает и видит следы побоища и рваные знамёна своей команды и никого из друзей; где наши? — кричит он, повернувшись к притихшим трибунам, эй, где все наши? — и никто ему ничего не может ответить, беда чуваку, даже ультрасы замолкли, оборвали своё тягучее «суддя-пидарас», смотрят сникши на гастролёра, неудобно перед чуваком, и правда — как-то некрасиво вышло, и чувак смотрит снизу на затихшие сектора и на мокрое поле, на котором месят болото команды, и в холодное малоподвижное небо и не может уразуметь — что случилось, где пацаны, что эти клоуны с ними сделали, и подбирает погнутую пионерскую дудку, в которую до того дул кто-то из его полегших друзей, и вдруг начинает пронительно свистеть в неё, плаксиво и от всей души, так, что аж все охренели — нужно ж вот так свистеть, отвернувшись и от поля, и от ультрасов, и от притихших и посрамлённых курсантов, свистеть какую-то свою, лишь одному ему ведомую, громкую и фальшивую ноту, вкладывая в неё всю свою смелость, всю свою безнадежность, всю свою чисто пацанскую любовь к жизни…

Вот же ёбже.

Стоит упомянуть что-нибудь украинское даже в самом положительном контексте, как тут же на совершенно ровном месте непременно окажешься «кацапом».

Любопытно, что живьём таких людей встретить очень сложно — видимо, они боятся солнечного света.

А между прочим, самая моя любимая сцена из всего мирового кинематографа — это когда всем знакомый безымянный мудак сидит на полукруглом мосту и он достаёт из-за пазухи дудку и начинает свистеть что-то бесконечно тоскливое, и к нему боком-боком подходит Ворона и садится рядом. И из-под воды мерцает глазом Щука, и в небе загорается звезда, и конец фильма.

А вчера вечером сказали, что завтра (то есть сегодня) утром будет война. Та же самая, с фашистами, на четыре года.

Мы как раз сидели в деревне с мужиками за длинным столом из неструганных досок и обедали. И тут приходят из Правления и приносят всем повестки: деревянные гробики, на которых выжигалкой написаны фамилии, и всем мужикам раздали. А мне повестку не принесли, потому что я гражданин Казахстана.

Я обиделся, пошёл ругаться в Правление, но мне там сказали, мол, не ссы, когда война начнётся, всем уже будет похуй — воюй за кого хочешь.

Ну я пошёл обратно, по дороге думаю: когда война кончится, мне будет уже сорок восемь. Прихожу обратно — мужики бухают.

Вы что, говорю, бухаете? Завтра же война! А они — да ладно, мол, — поезд с фашистами приходит на станцию в пять утра, а потом им ещё два часа до нас пешком добираться. Так что садись.

Ну я тоже сел бухать.

Утром проснулся: нет войны. Часов одиннадцать уже, всё проспал. За стенкой как всегда что-то сверлят, хули ещё в субботу утром делать.

Август

Тут какому-то важному дяденьке поломали дневник. Он обиделся и потребовал привести к нему связанного мерзавца, чтобы поссать ему на голову.

Чудны дела твои, Господи. Всякий раз, как в интернет припрётся важный дяденька, так тут же его обидят по-всякому. Люди — они злые, особенно в интернете. Это вам не кремлёвские тайны.

Я, конечно, сразу задумался про себя: ну, поломают мне дневник, и хули? Никто даже и не обратит внимания, просто решат, что Горчев опять ебанулся или запил. И в почте моей нет ни одного письма, в котором было бы предложение «это, конечно, между нами». В основном там предложения выпить при случае пива, да ещё про объектив, который я тщетно продаю уже две недели (никому, кстати не нужен? пиздатый объектив). И банковские мои счета в интернете состоят из трёхсот рублей на счёте в магазине озон, которые можно потратить только в том же самом магазине. А из детской порнографии у меня только младенец Митька с голой жопой.

То ли я неправильно живу, то ли наоборот правильно, хуй его знает.

Как-то так получилось, что единственной книжкой для чтения в деревне у меня оказался перестроечный роман «скажи юзюм» видного диссидента Аксёнова. Книжка эта была издана где-то в конце восьмидесятых каким-то прибалтийским издательством (то ли Рига, то ли Таллин) в чрезвычайно скверной обложке на очень плохой бумаге. Ну, тогда всё жрали что дают, это потом читатель охуел и затребовал сиську на обложке и прочий дизайн.

Да, а книжка оказалась очень полезная. Выяснилось, что в доме нет совсем никакой бумаги кроме глумливого настенного календаря «хорошо в краю родном» за 1992-й год. Так что я прочитывал страниц десять романа (больше не получалось — полынь надо косить, то, да сё) и тут же употреблял их на растопку двух печек — в доме никто не жил больше года, так что было сыровато.

И так мы вполне мирно жили с этим романом и главным его героем фотографом Огородниковым дня два, пока наконец я не добрался до растопки бани.

Баня топиться категорически отказывалась, а вообразить себе дом в деревне без бани — это мне не под силу. В отчаянии я извёл на растопку весь роман и даже его розовую обложку, но ничего не помогло.

Только на следующий день я догадался залезть на банную стреху, где узнал, что труба совершенно прохудилась и никакой роман даже самого выдающегося писателя ей бы не помог. Только менять. Что мы с одним отроком и осуществили. После этого баня разгорелась без всякой литературы от простого толя, ободранного с крыши сарая, и разгорелась так хорошо, что я едва остался жив.