Дмитрий Финоженок – Мукури-Кокури. Путевые заметки о Фукуоке (страница 2)
«Да без проблем», – говорит море.
И через пару столетий выбрасывает его на берег: круглый, ладный, нашедший себя.
Пляж в десяти минутах от железнодорожной станции Симоямато.
В прибрежных камнях – кабанэ-муси. Морские мокрицы, почти не изменившиеся со времён мезозоя. Скользят по влажному склону, исчезают в щелях, сливаются с камнем. Как сама память моря – живая, хрупкая, доисторическая.
Чуть выше – стена Гэнко Боруй, XIII век. Её сложили между волнами – после первого монгольского нашествия, в тревожном ожидании второго. Чтобы остановить то, что, возможно, уже не остановить.
За ней – сосны. Период Эдо. Их сажали, чтобы удержать берег. Теперь они просто стоят. Не вмешиваются. Не уходят. Это Ики-но Мацубара – одна из трёх великих прибрежных сосновых рощ Японии.
У воды девочка строит замок из песка. Волна смоет его. Она будет после меня.
На бетонной плите у воды выцветшая надпись на японском: «Мукури-Кокури придёт». Так зовут злых духов из детских страшилок острова Кюсю.
Мукури-Кокури – то, что осталось от пришельцев с материка, чьи тела поглотило море, а имена – время.
1281 год. Лето. Пять тысяч кораблей. Сто сорок тысяч монголов. Против них – сорок тысяч самураев, стена Гэнко Боруй и тайфун, слишком сильный, чтобы быть просто погодой. Названный позже камикадзе – ветром богов.
Ветер шевелит тонкую траву у плиты. Словно кто-то ещё читает это со мной.
Последним сражением многолетней войны кланов Тайра и Минамото стала битва при Данноура – в узком проливе недалеко от нынешней Фукуоки. Когда стало ясно, что победы не будет, госпожа Нии взяла за руку своего внука, шестилетнего императора Антоку, и со словами: «Там, на дне, под волнами, мы найдём другую столицу», – шагнула с ним в море.
Великая история, построенная по всем канонам ваби-саби. Где красота в утрате, а жизнь быстротечна, как цветение сакуры. Но не все любят печальные финалы.
В Фукуоке рассказывают: младшая сестра императора, Чизуру-химе, спаслась. Она укрылась в пещере у подножия горы, на которой теперь стоит храм Нандзоин. Её приютили в доме семьи Ямаго – бедного, но верного своим клятвам самурайского рода. Для них она стала дочерью. А когда выросла – женой их старшего сына. Так Чизуру-химе обрела новую судьбу и стала принцессой Сюндзю. И жили они долго и счастливо.
У каждого народа своя великая княжна Анастасия.
Легенда вернула то, что история отняла. Принцессы должны жить.
В старой русской транскрипции название острова Кюсю звучало как Киу-Сиу.
– Вы прилетели к нам с Тау Кита?
– Нет, с Киу-Сиу Ориона.
Во влажном морском воздухе Кюсю запахи сгущаются. Становятся плотными, почти зримыми – как мазки на картине.
Солёный пар с залива. Жареный батат у рынка. Мокрый мох в тенистом ущелье. Цветы сакуры в парке Охари. Хвоя на горной тропе. Дым от якитори в Тендзине. Тёплый запах сдобы, свежесть азалии, водоросли во время отлива.
Ветер кружит между ними, то морской – с солью и железом, то горный – с влажной зеленью, то городской – с кофе и дымом.
Если бы существовала одорография – искусство запечатлевать запахи, как мы запечатлеваем свет, – в Фукуоку ездили бы фотографировать ароматы. Устраивали бы специальные одорографические туры в город, в котором воздух живёт своей жизнью. Меняя платья, как модница. Растекаясь тушью по бумаге. Оставляя не образ – ощущение.
Шёл по острову Ноконосима и думал. Вот у нас, у советских, в анамнезе морозные зимы, раскулаченные и расстрелянные предки, коммуналки и овощебазы, жизнь в Союзе и всё такое. Хтонь вперемешку с оливье.
А у тех, что идут мне навстречу? У них же вместо всего этого солнце, море, пикники под сакурой и праздничные фейерверки? Или у них тоже хтонь – только своя, японская? Не узнать. А даже если скажут – пойму ли я?
Или хтонь, где бы она ни была, всегда про одно и то же?
Склон цветочного парка на острове Ноконосима уходит к морю, будто протягивает лепестки.
Весной здесь цветёт неофила – нежная, чуть наивная, с лепестками цвета газировки рамунэ. Не настоящий классический рамунэ, ледяной и праздничный, а тот, что постоял открытым на солнце: шипение ушло, а нежно-голубая свежесть осталась.
За ней море. Сине-зелёное, с янтарными бликами подмешанного в глубину солнца. Где-то оно уходит в ультрамарин с зеленью, где-то – в нефрит с тенью старого заката.
А над ними небо: выцветшее как старая открытка. Такое бывает только весной, когда холод уже отступил, а жара ещё не настала.
Как в пейзажах позднего Моне, здесь всё растворено в цвете: небо отражается в цветах, море продолжает склон и весь пейзаж держится на одной, почти неслышной ноте.
Старики рассказывают, что раньше, задолго до того, как здесь появились поля и храмы, это море принадлежало другому народу. Их звали азуми. Морское племя, которое не держалось за сушу. Они строили дома, но жили в лодках, на волнах, в тумане.
Их жрецы носили оленьи рога – как у посланников ками. Олень приходил с той границы, где обычный мир заканчивается. Азуми приходили оттуда же.
Они понимали приливы и отливы, знали морские течения, ориентировались по звёздам. Их карты были не на бумаге, а в памяти: в их песнях, в положении небесных светил над горизонтом.
Они жили среди ветров, в шуме волн и скрипе вёсел. Ходили к берегам Силлы, торговали с Корё. Для них вода не делила мир, а соединяла.
В старом квартале Хаката, в храме Рюгудзи, до сих пор хранятся кости нингё, так здесь называют русалок. Останки показывают туристам как курьёз, но каждый пятый моряк божится, что его друг знал кого-то, кто слышал её голос в море – за день до землетрясения 2005 года.
За парком Уми-но-Накамичи, на берегу Сиканосимы, в храме Сикауми-дзиндзя поклоняются главному божеству азуми, Ватацуми-но ками, которого позднее стали звать Рюдзином – морским драконом, повелителем глубин. Два камня давали ему власть над морем: один звал воду, другой отпускал. В его дворце под волнами жила принцесса Отохимэ. По легенде, она влюбилась в человека. Рыбак Урасима Таро погостил у неё всего неделю, а потом попросился ненадолго вернуться домой. Тогда она вручила ему шкатулку и велела не открывать её, что бы ни случилось. На берегу он понял, что прошло уже семь сотен лет. В отчаянии Таро открыл шкатулку – и время вернуло своё: он мгновенно состарился и умер.
Однажды с приливом азуми ушли с этих берегов. Может быть, они живут во дворце Рюдзина, где дольше века длится день. А может, тоже открыли шкатулку и стали морской пеной.
В большой отлив река Муроми сняла с себя воду, как кимоно, и обнажила своё тело – широкое, испещрённое бороздами. Змеистые канавки, сантиметров по десять глубиной, тянулись по дну, повторяя линии ушедшего течения. Песок ещё хранил влагу, но уже не был грязью. В редких лужах отражалось небо.
Посреди этого открытого пространства развернулась сиохигари – охота на моллюсков. Этот весенний ритуал больше всего похож на коллективную игру. Дети с вёдрами и копорульками носились по песку, шлёпали по лужам. Некоторые лепили из песка башенки и куличики, им было достаточно просто поиграть на дне реки. Другие – увлечённые, сосредоточенные, азартные – всерьёз копались в песке. Рядом с детьми взрослые – чаще мамы. Были и пожилые добытчики-одиночки, с совками и сетками, молчаливые, забывшие о том, что вокруг кто-то есть.
Все в резиновых сапогах: высоких, практичных, цветных. Такую обувь ожидаешь увидеть в деревне, в рисовом поле, но не в центре столичного мегаполиса. И всё же. Сапоги, вёдра, детские курточки, шапки, перчатки – пёстрые, яркие. На фоне песка – цвета жжёной умбры – они казались реквизитом, рассыпанным по сцене.
От ближайшего спуска к реке до самого рыбного места сиохигари около двухсот метров. Нужно перейти улицу к набережной, дойти до лестницы, спуститься и потом вернуться по песку назад, к тому месту, где уже копаются другие. Одни выбирали этот путь – чуть длиннее, но безопаснее. Для них была важна стабильность, уверенность в каждом шаге.
А другие поступали иначе. Они садились на край парапета, перебрасывали ноги, давали телу скользнуть вниз. Повисали на руках, ощущая пустоту под ногами. Между ними и песком была ещё пара метров. В некоторых местах под парапетом лежали кучи камней – они упрощали спуск. Именно там перебирались через край старожилы. Один рывок – и ты уже внизу, на песке, в гуще движения. В русле реки. На морском дне.
В других городах река хранит прошлое. В Амстердаме из каналов вытаскивают велосипеды, в Темзе ищут черепки, монетки, пуговицы. Магнетфишинг и мудларкинг – это почти ритуал соприкосновения с остатками, с памятью, с потерянным. Река там – архив. А история покрыта илом, испачкана грязью.
Здесь – не так. В устьях Муроми, Наки или Микасы река слишком чистая, чтобы в ней что-то искать. Не потому, что прошлого нет. Оно повсюду – в названиях, в изгибах улиц, в тишине синтоистских святилищ. Но река не принимает его. И оно уходит.
По руслу идёт лодка. На ней речные дворники. Один держит длинную палку с захватом и выуживает проплывающую мимо пластиковую бутылку. Это не борьба с мусором – это как работа в саду. Всё должно быть на своём месте. Каждая деталь продумана, и ни одна не кричит о себе. Даже пустое пространство имеет форму. Прозрачность здесь – не случайность, а результат вдумчивой работы.