Дмитрий Ермаков – Третья сила (страница 31)
«А, он же из сталкеров, которые с вепрями бились. Он еще с ружьем был. Ни хрена себе у него девушка… И почему кому-то все, а кому-то ничего?»
Лена узнала Антона, слегка кивнула ему. Дима улыбнулся, пожал Краснобаю руку, и тут же забыл о купце со Спасской.
Молодые люди, как скоро стало ясно Краснобаю, явились, чтобы вместе отпраздновать принятие в сталкеры Григория Самсонова, которого взял в свой отряд отец Лены, Святослав. Однако их праздник мало интересовал Антона, внимание купца привлекло нечто другое. Лена и Соня, подружка Димы Самохвалова, смотрели друг на друга холодно. Между ними явно был какой-то конфликт.
«Может, как-то эту карту разыграть?» — размышлял Антон, прокручивая в голове самые разные варианты похищения Лены и отметая их один за другим. Он был так погружен в расчеты, что не заметил, как рядом на скамейку присели Дима и Соня. А когда увидел их перед собой, даже вздрогнул.
— Что, такая страшная, да? — усмехнулась силачка.
— Нет-нет, — смутился Краснобай, украдкой бросив взгляд на внушительную грудь Сони и на сбитый нос. — Вовсе нет.
Так они сидели минут пять. Молодые люди увлеченно целовались, Антон с завистью поглядывал на них, заодно продолжая чертить в уме тактические схемы. Дело упорно не ладилось.
— Ладно, я пока пойду, — обратился Дима к подруге. — Скоро вернусь.
Самохвалов встал и зашагал прочь. И Антон решил, что шанс упускать нельзя. Собравшись с духом, он заговорил с Соней. Это оказалось легче, чем он думал. Простая, грубоватая, невероятно жизнерадостная Соня, в отличие от Лены, на контакт шла легко. Быстро выяснилось, что между девушками давняя вражда.
— Я ее раньше терпеть не могла, Рысь эту, — рассказывала Соня, сняв обувь и забравшись с ногами на скамейку. — Почему? Даже не знаю.
«А то вам, бабам, повод нужен, чтобы ненавидеть друг друга», — подумал Антон Казимирович, но вслух ничего не сказал.
— Завидовала ей, наверное. Много было всякого. Мы дрались. Крепко так, до крови. Она меня ненавидела, я ей той же монетой платила. Да… Это в прошлом все, — поспешно уточнила собеседница. — Теперь все тихо. Я встречаюсь с ее лучшим другом, какая уж тут война…
Антон внимательно слушал, не перебивал, не спорил, но про себя думал:
«Женская вражда — штука жуткая. Страшнее атомной бомбы. Если две дамочки столько лет друг друга не любили, так быстро все не поменяется. Надо, надо что-то выжать из этого. Не знаю, что и как, но надо».
Соня ушла.
Антон Казимирович снова остался один. Но ощущение полной безысходности, не оставлявшее его много дней и парализовавшее волю, ослабло. Краснобай снова был в тонусе. Он снова мог думать.
Вечером этого же дня Антон узнал, что Молотов и его люди получили от местного начальства разрешение вернуться в Большое метро. До реки их должен был, во избежание неприятностей, сопровождать отряд сталкеров Оккервиля. Можно было уходить и Антону, но он остался: решил рискнуть и подождать пару дней новостей от Зуба. И терять время даром Антон не собирался.
Дни тоски и уныния остались в прошлом.
Антон видел, как удача начинает мало-помалу снова поворачиваться к нему лицом…
Глава 8. ВТОРАЯ СМЕРТЬ КАНЫГИНА
Что заставило Соню Бойцову сдружиться с Антоном, она и сама толком не смогла бы объяснить.
Физически купец был не особенно крепок, а Соня не уважала хлипких мужчин. Темы, на которые Антон Казимирович заводил разговоры, Соню интересовали мало. В торговле она ничего не понимала и не стремилась понимать. Стихи в отличие от Эмилии не читала никогда в жизни. Общих знакомых из Торгового города, где когда-то жила Бойцова, у Сони и Антона не обнаружилось. Да и вообще тем, что происходит в Большом метро, Соня, в отличие от многих оккеров, почти не интересовалась. Казалось, у купца и девушки-борца просто не может быть точек соприкосновения.
И все же Бойцова сама явилась на Ладожскую с соседнего «Проспекта», чтобы пообщаться именно с ним, Антоном. Она сама нашла его. Сделать это было, впрочем, не трудно. Большую часть времени Краснобай проводил либо в убогой лачуге, гордо именовавшейся гостиницей, либо на скамейке в дальнем конце перрона. Отсюда ему было хорошо видно почти всю станцию.
Ладожская ничего особенного из себя не представляла. Такие же своды, как и везде, с такой же копотью. Такой же специфический букет ароматов, свойственный любой жилой станции, где на считанных квадратных метрах живут буквально друг на друге сотни людей… Такие же ржавые поезда у путей, превращенные в жилые «пентхаусы».
Этим иностранным словом вагоны с гордостью называл Сергей Ларионов, правда, ответить на вопрос, что такое «пентхаус», лейтенант не смог. Антон пришел к выводу, что лейтенант просто прочел в довоенном журнале красивое слово. В метро такими словечками, смысл которых уже забылся, щеголяли многие.
Вдоль обоих краев перрона выстроились в ряд одинаковые гранитные столбики. Для чего они были нужны раньше, Антон долго не мог понять. Они не являлись колоннами, так как не касались потолка. И объявления на них крепить было почти некуда. И скамеек рядом с ними не было. Лишь спустя некоторое время Краснобай сообразил: это подставки для светильников. Когда-то на них сверху устанавливались лампы, ныне давно утраченные. Ну, а сейчас жители станции нашли столбикам более разумное применение: на веревках, натянутых между ними, сушилось белье. Штаны, куртки, трусы всех мыслимых цветов и размеров, покрытые затейливым узором из заплат, висели вдоль всей станции. Те, кто выходили из дверей вагонов, откидывали одежду. Выглядело это по-своему забавно. Ночью в полутьме тени от развешенных кальсон и рубашек создавали причудливые картины. Первое время Антон Казимирович даже пугался, принимая их за тени чудовищ.
Имелась на станции и своя реликвия: гранитная плита с выбитыми на ней буквами «Дорога жизни, 1941–1944». Она находилась в торце станции, рядом с тем местом, где обычно сидел Краснобай. Видел Антон немало станций, где статуи или фрески либо были разбиты и изуродованы, либо пылились и выглядели жалко. Здесь же за плитой не только ухаживали, но и устраивали около нее время от времени праздничные мероприятия. Сначала Антона это забавляло. «Делать нечего, буквы натирать… И так у людей работы невпроворот каждый день», — недоумевал купец. Но потом он проникся уважением к общине, чтущей память предков. На его родной станции никто, кроме стариков, не мог вспомнить, что же это за московские ворота такие, где они и как выглядят.
Его и самого тянуло в этот тихий уголок станции. Здесь было как-то по-особенному торжественно и спокойно, это помогало логически мыслить.
Со стороны могло показаться, что Краснобай просто мается от скуки, но он не бездельничал — мозг Антона Казимировича работал в полную силу. Он думал. Он пытался решить хитрый ребус, который поставили перед ним судьба и «спаситель» Фролов. И именно о Соне Бойцовой, сироте без роду-племени, пропажу которой, кроме разве что Мити Самохвалова, никто бы не заметил, вспоминал Антон чаще всего. Но пока дальше самых общих задумок дело не шло. Краснобай сомневался, станет ли Бойцова вообще с ним разговаривать. Каково же было его удивление, когда она явилась к нему. Сама. И, не откладывая в долгий ящик, выпалила с ходу:
— Привет. Я поболтать пришла.
«Вот это поворот…» — изумился Антон Казимирович. Но к резким кульбитам судьбы купец за последнее время успел привыкнуть.
Однако первое время беседа не клеилась.
— Метро-метро… Что нового может быть в метро? — фыркнула Соня, едва Антон начал рассказывать о последних событиях за рекой. — Каждая станция гордо, независимо кормит вшей. Даже против веганской угрозы никто ни с кем дружить не желает. Угадала? И опять какие-нибудь секты дикие плодятся, точно плесень. Короче, в гробу я его видала, это ваше метро.
Краснобай так и застыл с приоткрытым ртом. Возразить ему на слова Сони было нечего. Антон видел ясно: ненависть Сони к Большому метро не знает границ. А о чем еще с ней говорить, он придумать не мог. Купец хотел уже ретироваться и потому немало удивился, когда Соня отказалась отпускать его.
— Не уходи. Останься, поговорим, — попросила девушка.
— А о чем ты хочешь поговорить? — осведомился Антон.
— Не знаю, — вздохнула Соня. — Просто я… Просто я…
— Устала каждый день видеть вокруг одни и те же лица? — предположил Антон.