Дмитрий Емец – Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве (страница 36)
В девятом классе Верка похвасталась народившимся братом.
Лиля-Ворона выгнала новоявленного мужа где-то через год с небольшим.
А зачем ей нюня и пьяница, тоскующий по бывшей жене? Такая, как Лиля-Ворона, найдет себе еще сто.
И Веркин папаша явился домой…
Теперь он выпивал с местными пьяницами — Колянчиком и Сергеичем. Когда дочери не было, таскал их в квартиру.
Верка эту лавочку прикрывала, ей было стыдно перед соседями, и в десятом классе она поменяла квартиру.
Нового адреса она не оставила.
Ходили слухи, что у Верки все хорошо: поступила в университет, на юридический. Она всегда мечтала стать адвокатом.
Ну а больше о ней я не знала.
Встретились мы совершенно случайно спустя, кажется, лет сто или двести. Точнее, спустя лет двадцать пять.
Она окликнула меня при входе в метро:
— Ты? Неужели?
Я обернулась. Верку я не узнала — дамой она стала роскошной! Высокая, стройная, с шикарной прической, прекрасно и дорого одетая, она стояла напротив меня, и мы разглядывали друг друга.
— Вот, — смущенно сказала она, — вчера сдала в сервис машину! И в первый раз лет за десять — в метро! Ты свободна? Может, пойдем поболтаем?
Я была не очень свободна, но, конечно, пошла.
Мы сели в уютном кафе и заказали по кофе.
И потек разговор. Верка стала адвокатом, успешным и дорогим.
— Недешевым, — засмеялась она, — не всем по карману.
Выходила дважды замуж, но семейная жизнь не сложилась. Первый муж оказался «врун, болтун и хохотун», как сказала она. С ним было весело, но ненадежно.
— Ну, а второй… — Верка грустно вздохнула, — пьяница. А мне хватит на мою жизнь одного!
Я кивнула, но спросить не решилась.
— Мама в порядке, — докладывала Верка. — Живет там же, с мужем все хорошо. Сын у них получился прекрасный! Я, разумеется, наезжаю — не часто, но раз месяца в три.
И Верка почему-то вздохнула.
— Папаша мой жив, — она отвела глаза, — совсем, правда, спился… Я столько билась… Ты даже представить не можешь! Лечила, пугала, из дома выгоняла. Все бесполезно.
— А где он? — осторожно спросила я.
— У меня, — вздохнула Верка. — А где же еще? Так и живем. А куда я его дену? — вдруг удивилась она. — Ну не на помойку же, правда? Жизнь он мне портит, конечно… но не о том разговор! Есть у меня человек, но! К себе привести я его не могу. Противно и стыдно. А что у тебя? — оживилась она.
Я рассказала: муж, дочь, работаю в школе — учителем.
— Да? — она удивилась. — Ты, и учитель? Странно как-то!
— Вер, — решилась я. — А почему ты его… ну, не отделила? В смысле, отца? Купила бы квартиру, ну и…
Она долго молчала:
— А что, непонятно? Я ведь… и так… виновата.
Больше мы эту тему не поднимали.
Потом Верка рассказала про детей. Дети вроде и неплохие, но… Сын — дурачок, живет с теткой на двадцать лет старше его. Ты представляешь? Воспитывает ее детей чуть младше себя! А дочь — идиотка! Верка снова вздохнула. Ну эта вообще… Нашла эфиопа и с ним уезжает! Представляешь, в Эфиопию, в Африку! А там нищета и болезни! И куда несет эту дуру? Здесь у них все! Понимаешь? Говорит, что любовь…
Верка отвела глаза и посмотрела в окно:
— Сын живет с той неплохо. Но видеть эту бабу я не хочу! И в гости к ней ходить, и принимать ее у себя! Ты меня понимаешь?
Я кивнула. Верку я понимала.
А потом осторожно поинтересовалась:
— Вер! А может… Ну, повлиять как-то? На него, на нее? В смысле, на дочь? Не разрешить, остановить, пригрозить? Правда ведь — Африка! И там сейчас неспокойно! А сын, — я задумалась, — может, познакомить его с кем-нибудь? С хорошей девочкой, например! Таких ведь кругом и повсюду!
Верка помолчала с минуту, а потом покачала головой:
— Нет, Наташка! Знаешь, что я поняла? Нельзя влиять на чужую судьбу! Нельзя вмешиваться, нельзя перекраивать ее под свои представления и собственное лекало! Каждый должен прожить так, как отпущено. Или так, как он хочет! Иначе…
Она замолчала и снова посмотрела в окно:
— А иначе… Я-то знаю, как бывает иначе! За все заплатила, — бывшая подруга перевела взгляд на меня: — Ну! Ты согласна?
Я была не очень согласна, но почему-то кивнула…
Александр Дорофеев
Гусик
Это только кажется, что ничего нет
Иных видишь сидящими, едящими или большей частью лежащими, а Гусик напоминал неугомонную птицу, вроде стрижа, который, кажется, только и делает, что носится над землей.
Ранней весной в середине шестидесятых он влек меня от Красных Ворот на Абельмановку. Точно было солнце и капель.
Путь усложнялся, поскольку Гусика притягивали все ближайшие газетные ларьки.
В тени высотки на Каланчевке напротив Лермонтова — может, того еще и не было? — он распахнул свежий номер «Огонька». На ослепительно-глянцевой странице протянулась узенькая черная колонка, некая струйка утекающей зимы — «метели летели, метели мели»…
Он быстро пробежал глазами первое свое стихотворение, напечатанное в таком большом журнале: «Конечно, могли бы побуйствовать и на целый разворот», — усмехнулся вслед скоро уставшим метелям и превратил журнал в подзорную трубу, куда, пожалуй, уже стремились другие ветры, вроде осеннего листобоя, и мерещился поблизости то ли памятник Михаилу Юрьевичу, почти ровеснику, то ли сам небесный охотник Орион, взиравший с небес на беглых недопесков.
«Должен сказать, — заметил Гусик, — что я просто радуюсь и удивляюсь тому, что научился когда-то читать и писать. Горжусь про себя этим умением, чего и тебе желаю. Ну-ка, почитай, что я задавал! Выучил, отрок?»
«Трусоват был Ваня бедный, — сообщил я, — Раз он позднею порой, весь в поту, от страха бледный, чрез кладбище шел домой»…
И когда дошел до конца, где выяснялось, что это не вурдалак на могиле, а собака, счастья сразу прибыло тем весенним днем.
Словом, к Пушкину Гусик подвел меня не с парадного, а как-то сбоку, представив сразу увлекательным, так что погодя и «мой дядя самых честных правил» не заставлял скучать.
В полуподвале на Абельмановке было полутемно, и казалось, в кухонном углу кто-то кость ворча грызет. Гусик набрал чайник, цыкнув на кран, и тот примолк.
Заманчиво пахло маслом в тюбиках и скипидаром. Картины на стене были ярче окна. На одной раскраснелся давно, видно, кипевший чайник. Другую занимала огромная крона дерева с двумя невиданными плодами.
«Портрет Анны Ахматовой. Величайшая!» — пояснил Гусик.
И с тех пор всякая настоящая поэтесса представлялась мне именно такой — мощной, как старая, дивно и обильно плодоносящая антоновка.
Составленными им колерами в баночках я рисовал на бумаге каких-то зверей, от бегемота и жирафа до козла в огороде, и Гусик выставлял оценки, низшей из которых была гуманная четверка.
Рядом с домом в Хоромном тупике, где он родился и жил тогда, находилось первое в Москве стеклянное кафе «Чудесница». Нередко мы заходили туда и поедали сосиски с кукурузой или зеленым горошком. Вкуснее ничего, кажется, не было.
«Жаль только, что сосиски без костей, — сказал как-то Гусик. — Поглодать хорошую кость, особенно рыбью, вот наслаждение!»
Он всегда почтительно относился к рыбе. А приготовление ухи из пойманных самолично вологодских горбатых окуней вкупе с поеданием оборачивалось чистым шаманством.
«На твоем месте я бы уже заготавливал сахарные косточки и читал кинологическую литературу, — продолжал на улице. — Вчера повстречал на птичьем рынке милейшего разговорчивого сеттера, который изъявил желание пойти к тебе на службу — к Александру, говорит, с превеликим удовольствием. Думаю, он прав. Ты уже созрел для собаки. Кстати, когда Пушкину исполнилось пятнадцать, его стали называть полным именем. Вот и я буду звать тебя Александром. А ты, просьба нижайшая, не кличь меня принародно Гусиком. Знаешь ли, у посторонних людей возникает слишком много вопросов — мудрено разъяснять!»
Это птичье имя выпорхнуло когда-то совсем случайно. В подмосковном саду Юра писал бревенчатый дом и плодовые деревья, а я вертелся позади, легко отыскивая различия с натурой.