Дмитрий Емец – Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве (страница 23)

— Значит, все то, что невозможно сосчитать, можно смело называть зиллионом, — вставила отличница Света Пятеркина.

— А самое маленькое на свете число какое, ребята? — спросила Вера Ивановна.

— Ну, это просто, — обрадовался я, — это единица!

— Верно, Постников, — кивнула учительница. — Вот ее мы тебе в дневник и поставим. — А когда будешь готов к уроку, я тебе обязательно поставлю оценку повыше. Хоть целый зиллион пятерок! Обещаю.

Военная хитрость

Домой мне идти не хотелось. Еще бы — получить двойку по географии в самом конце четверти! Что сейчас будет???

— Ну-ка, Валентин, покажи дневник! — приказал мне отец, словно почувствовав мое настроение.

— Двойка! — воскликнула мама.

— Какой ужас! — крякнул с досады дедушка.

— В конце четверти! — рассердился отец.

— Вот негодник! — добавила бабушка. — Пороть его нужно!

— Точно! — сказал папа. — Я давно собирался это сделать, да все руки не доходили. А теперь, думаю, самое время.

— Давно пора его отлупить, — вставил слово дядя Сережа.

— Бить детей непедагогично! — на всякий случай напомнил я.

— Еще как педагогично! — сказала мама. — Только не бить, а лупцевать его нужно, и непременно ремнем.

— Я, когда был маленьким, нас, деревенских мальчишек, в деревне драли как сидоровых коз, — вспомнил дедушка. — И непременно березовыми розгами. Смочат их в соленой водичке и давай нас, родненьких, драть. Мы сразу шелковыми становились.

— А в нашей деревне это называли охаживать, — вспомнила бабушка. — Меня мать за любую шалость тут же полотенцем по попе охаживала.

— И нас мутузили, — добавил отец. — Учитель говорил, что детей непременно мутузить нужно.

— Не мутузить, а стегать, — напомнил дедушка. — На Руси не мутузили, а стегали детей.

— Не стегали, а тузили, — поправила мама.

— Что это еще за слово такое — тузить? — удивился папа. — Испокон веков детей ремнем колошматили.

— В деревне обычно молотили! — упиралась бабушка. — Положат поперек лавки и давай молотить розгами.

— Правильно, розгами, — кивнул дядя. — Только не молотили, а дубасили. Мне мой дед всегда по субботам говорил: «Ну что, Сережка, пойдем в сарай за розгами, я тебя сейчас дубасить буду».

— Верно, — кивнула бабушка. — В деревнях всегда по субботам детей пороли. За всю неделю разом. Чтобы наука была. А вы Валентина не порете, вот он и зачастил в школу за двойками. Пороть его нужно.

— Нужно! — кивнул отец. — Только правильнее все же сказать не пороть, а шлепать.

— Шлепать — это не наказание, — улыбнулся дед. — Нужно ему шею намылить. Или бока намять.

— Ну, вот еще чего придумал! — разозлилась бабушка. — Где это видано — малому дитю бока мять.

— Это просто такое выражение, — стал оправдываться дедушка. — Мой отец, когда сердился, всегда говорил нам с братом, что сейчас он нам бока намнет или шею намылит.

— А у нас в школе, когда я учился, говорили, что нас сейчас вздуют, — вспоминал дядя. — Или накостыляют. Старшие ребята нас, малышей, ловили и могли накостылять за баловство.

— Интересно, а почему раньше говорили накостылять? — отвлеклась от обеда мама.

— Потому что в деревне старики могли младших палкой отлупить или костылем, — ответил дядя. — Вот и пошло выражение — накостылять.

— Ой, а вот меня матушка в деревне шелушила, — вспомнила бабушка.

— Как это? — удивился папа.

— А так: поймает меня, если я не слушаюсь, и давай шелушить, — улыбнулась бабушка. — Ремнем или прутиком березовым.

— Так что же мы будем с ним делать? — неожиданно спросил дедушка. — Дубасить, колошматить, лупить, охаживать, стегать, мутузить, пороть или драть?

— Пороть! — решительно заявил отец. — Так, а где Валентин?

Но я давно уже сидел на буфете. Если я почувствую, что меня вот-вот накажут, быстро туда забираюсь. Буфет старинный и очень высокий, он нам еще от прадедушки достался. Кроме меня, туда залезть никто не может. У меня там, наверху, даже книжка припрятана про пиратов и сухарики с изюмом. Так что я могу на шкафу долго просидеть, хоть до самого вечера. Пока папа не остынет.

— А ну-ка, слезай! — грозным голосом сказал дедушка. — Сейчас пороть тебя будем.

— Дубасить! — заулыбалась бабушка.

— Молотить! — сказала мама.

— Колошматить! — вставил дядя.

— Шелушить! — подпрыгнул дедушка.

— Мутузить! — добавил папа.

Я свесил голову вниз и покачал головой:

— Ни за что не слезу отсюда, пока вы не пообещаете меня не трогать.

— Ладно, — сказала мама. — Совсем ребенка запугали. Слезай, не тронем мы тебя.

— Это мы пошутили, — пробурчал папа.

— Верно, — добавил дядя. — Пошутили просто!

— Все равно не слезу! — твердо сказал я. — Буду тут до ночи сидеть. Книжку читать про пиратов.

— Слезай, я тебе конфету дам! — пообещала бабушка.

— За одну конфету ни за что не слезу, — помотал головой я. — Только за десять конфет.

— Хорошо, Валентин, получишь десять конфет, только слезай вниз, — попросила мама.

— И новую клюшку! — добавил я.

— Что! — возмутился папа. — Он еще условия ставит!

— Хорошо! — пообещала мама. — Клюшку тебе дедушка купит.

Но я все равно не торопился вниз. Знаю я их: наобещают с три короба, а как только слезу — начнут меня мутузить, пороть и шелушить. Читал про такое в одной книжке. Там врага выманивали из укрытия и обещали ему золотые горы. А когда он выходил, то ничего не получал. Это называется военная хитрость.

— А хочешь, мы тебе самокат купим? — спросил дядя.

— И новые лыжи! — добавила бабушка.

— Ладно! — вздохнул я. — Так уж и быть, спущусь.

А про двойку никто так и не вспомнил. Вот что такое военная хитрость.

Мария Ануфриева

Черная рука

Второклассники сидели верхом на турниках в школьном дворе и рассказывали страшилки.

— И тогда черная рука сказала: «Отдай свое сердце!» — мрачно закончил Вовка и обвел всех взглядом.

— Чем она сказала, неужели у нее еще и рот был? — спросила я.