Дмитрий Емец – Билет на Лысую гору (страница 12)

– Я была на коляске? – наивно спросила Ирка.

– На коляске? – удивился Фатяйцев. – Думаете, в прошлом году вы были так малы? Не скромничайте!

Спохватившись, Ирка прикусила губу. Она поняла, что упоминать коляску не следовало. Своим неосторожным словом она едва не обрушила на бывшего клоуна проклятие валькирий.

– Нет, это была не я, – буркнула она.

– Нет, это были вы! – заупрямился Фатяйцев. – Я точно помню! На вас было белое платье из пуха одуванчиков!

Ирка засмеялась.

– Это все равно была не я!

– Как не вы? Разве не вы! О нет! Я убит! Я грежу о той девушке каждый день! – сказал Фатяйцев и, рыдая, закрыл лицо руками.

Рыдал он так правдоподобно, с брызгами и даже струйками слез, что Ирка даже испугалась и толкнула Эссиорха локтем. В ответ Эссиорх молча показал ей пальцем на уши Фатяйцева. Оказалось, рыдая, бывший клоун не забывал комично шевелить ушами.

– Хватит паясничать! Ты пугаешь девушку! – недовольно сказал Эссиорх.

Фатяйцев поднял к потолку красное негодующее лицо.

– Я не паясничаю! Я искренно страдаю! Я клоун-мим! Вечный Пьеро! А ты наглый Арлекин! Не более того! – загромыхал он.

Правда, шумел Фатяйцев недолго. Уже через полминуты он перестал валять дурака и пригласил Ирку и Эссиорха отобедать с ним.

– Знаешь, чем я сейчас живу, откуда это вино, копченая колбаса, виноград и прочие элементы аристократической деградации? – спросил он, с гордостью кивая на стол.

– Бродишь по Арбату в рыжем парике, с круглым красным носом на резинке, и продаешь шарики? – улыбнулся Эссиорх, знавший правильный ответ, но решивший подыграть соседу.

– Шарики? Ничего подобного, – бурно запротестовал Фатяйцев. – С этой фазой моей жизни покончено. Ныне я пишу речи.

– Правительству? – удивленно спросила Ирка.

Фатяйцев замотал головой.

– Так низко я пока не пал. Там свои клоуны. Я сочиняю признания в любви для романтиков, лишенных дара слова; трагические эпитафии безвременно погибшим браткам, когда вокруг со слезами на глазах – с искренними слезами, заметьте! – толпятся те, кто их взорвал; пригласительные билеты на свадьбы и прочая, прочая, прочая. Бывают и неожиданные заказы. Недавно, например, я сочинял речь одному скромному служащему, который хотел попросить шефа поднять ему зарплату.

– И что, зарплату подняли?

– Увы, нет. Шеф оказался непрошибаемым жлобом. Зато у моего подопечного в процессе разучивания речи – а речь получилась душевная! – завязался роман с одной сослуживицей. До того они полтора года сидели чуть ли не стол в стол, но даже не смотрели друг на друга. Роман зашел достаточно далеко, и теперь я пишу бедняге оправдательные спичи, ибо он женат. Жена у него женщина неглупая, обмануть ее непросто, и я порой часами ломаю голову, выдумывая что-нибудь свеженькое. Где он был и почему задержался на работе.

Эссиорх укоризненно покачал головой. Фатяйцев был в ударе и выстреливал забавные истории одну за другой. Уже в конце обеда он мельком упомянул, что скоро ложится в больницу, на операцию.

– Что за операция? – спросила Ирка.

– Да так, ерунда. Дело нескольких дней, – отвечал Фатяйцев.

– Серьезно?

Клоун замотал головой.

– Какое там серьезно, мелочевка… Была у меня бабка, умная старуха, но насквозь больная. Уж я и не скажу, сколько раз она под ножом лежала, а все в ус не дула. «Эх, Сашка! – говорила она. – Разве убережешься? Одним разом человек умирает, не износив как следует рук, ног, не испортив глаз. Разве не обидно? Лежит во гробе – и ножки целы, и ручки не истрачены, а где человек – нетути! Лучше уж по кусочкам на тот свет отправиться, да пожить подольше!» Ну, не поминайте лихом!

Фатяйцев надул щеки и хлопнул по ним, произведя выстрел громче пистолетного. Затем озабоченно посмотрел на часы и, крича: «Дела! Дела! Покою сердце просит!» – куда-то умчался.

– Ну как тебе Фатяйцев? Не правда ли, великолепен? – спросил Эссиорх.

– Твой друг очень грустный человек, – сказала Ирка.

– Кто грустный, он? – недоверчиво переспросил хранитель.

– Да. Даже когда он шутит, у него грустные глаза.

– Наверное, это потому, что он бывший клоун. У всех клоунов грустные глаза. Они смешат других, но им сами совсем не смешно, – подумав, сказал Эссиорх.

Комната, которой гордился хранитель, оказалась крошечной. К окну был прилеплен небольшой балкончик полукруглой формы – шага примерно в два. Однако, по словам Эссиорха, выходить на балкон было опасно – он находился в аварийном состоянии. Зато его любили навещать голуби. Здесь они ворковали, клевали хлеб и оставляли белые автографические кляксы.

– Ну вот мы и дома! – сказал Эссиорх с явным удовольствием.

На каждой из четырех стен, на полу и на потолке Ирка увидела защитную руну света, отдаленно похожую на море – такое, каким его рисуют маленькие дети. Ирке никогда не приходилось видеть, чтобы маленькое помещение охранялось с такой магической тщательностью.

Закрыв за собой дверь, Эссиорх прильнул к ней ухом и некоторое время внимательнейшим образом вслушивался во что-то. Затем подошел к окну и долго смотрел наружу. Подышал на стекло и длинным ногтем мизинца начертил на нем строку странных знаков. Некоторые из них сразу таяли, другие же отпечатывались в стекле, точно выжженные на нем навечно.

Должно быть, Эссиорх был удовлетворен результатом. Он расслабился и повернулся к Ирке.

– А вот теперь можно и о делах!.. Уверен, мрак очень бы желал получить это… – сказал хранитель, кивая на небольшой прямоугольный предмет, прислоненный к стене и накрытый одеялом.

Прежде чем сдернуть одеяло, Эссиорх быстро окинул взглядом все руны. Затем наклонился, потянул одеяло за край и отступил назад.

Ирка поняла, что перед ней картина. Она увидела лицо мальчика лет восьми. Его темные волосы от природы вились. Одетый в белую рубаху с расстегнутым воротом, он спокойно смотрел с портрета, опираясь на саблю в ножнах. Для упомянутого возраста лицо у мальчишки было, пожалуй, слишком умным и насмешливым. Заметно было, что ему надоело позировать, наскучило держать саблю и что ему втайне хочется показать художнику язык.

Портрет, должно быть, рисовался не на лучшем холсте и скверным маслом. Снаружи его уже успела покрыть сеть мелких трещин.

– Кто это? – спросила Ирка.

– Матвей Багров, сын Орловского помещика Федора Багрова, – ответил Эссиорх.

– Этот портрет магический? – спросила Ирка.

Хранитель покачал головой.

– Обыкновенный. До изобретения фотографии множество художников ездили по дворянским усадьбам, готовые рисовать все, что закажут. Портреты хозяев, романтические мельницы, любимых лошадей, собак… Затем все перебила фотография, и ремесло постепенно сошло на нет.

– Откуда у тебя этот портрет? – спросила Ирка.

Эссиорх усмехнулся.

– Ты будешь удивлена. Я украл его сегодня из реставрационной мастерской! – сказал он.

– ТЫ УКРАЛ?

– Ну зачем повторять? Говорят тебе: украл. Все было проделано чисто, с минимальным применением магии. Я телепортировал, воспользовавшись отсутствием реставраторов, надел на видеокамеру носок, взял портрет вместе с рамой и был таков. Дело двух минут. Гораздо больше времени я потратил, уничтожая все репродукции с этой картины и хранящиеся в каталогах снимки. К счастью, их оказалось не так уж и много. Картина не самая известная и большую часть времени пылилась в запасниках.

– Но зачем ты ее украл?

Эссиорх терпеливо посмотрел на Ирку.

– Вариантов два. Выбирай любой. Первый: чтобы продать на толчке и приобрести розовую мечту идиота – мотоцикл «Кавасаки-Ниндзя ZX-R». Второй: чтобы она не попала к мраку или к темным магам.

– Второй, – сказала Ирка.

– А я бы выбрал первый. Уж больно привлекательно. К сожалению, ты права: второй, – разочарованно подтвердил Эссиорх.

– А почему так важно, чтобы мрак не знал, как выглядит мальчишка? Картина старая, и того, кто на ней, давно нет на свете, – сказала Ирка, с сожалением глядя на умное и живое лицо на портрете.

Хранитель взглянул на нее с вежливым удивлением.

– Я не стал бы спешить с выводами. Ты точно знаешь, что он мертв? У тебя есть доказательства? Что-то, чего не знаю я? – спросил он жадно.

– Нет, но если элементарно прикинуть даты, то… – начала Ирка.

– Так я и думал, что доказательств у тебя нет, – жестко оборвал ее Эссиорх. – Когда лопухоид (пусть даже бывший) заходит в тупик, он моментально начинает ссылаться на арифметику… Это известная практика! Может, ты еще скажешь, что три плюс три – шесть?

– А сколько?

– Это правило верно, только если считаешь кирпичи. А если, к примеру, взять три добра и три помидора и сложить их – это тоже будет шесть?

– Прости. Наверное, ты прав. Я скверная валькирия, – сказала Ирка.