Дмитрий Емельянов – Тверской Баскак. Том Второй (страница 43)
Бросаю тревожный взгляд в сторону московского крыла, уж очень хочется, чтобы Михаил меня послушался и не вляпался. Сделать все равно уже ничего нельзя, остается только верить в удачу.
Урааааагх! Эхом прокатился боевой клич монгольского войска, и первая линия степняков пошла в атаку. Растекаясь лавой и набирая скорость, кавалерия понеслась вверх по пологому склону.
Видно, что атакует всего пять-шесть сотен, а основные силы все еще стоят внизу. Значит, это всего лишь разведка боем.
Даю отрицательную отмашку баллистам — не стрелять! Такими силами степняки на штурм не пойдут, так что и нам незачем раскрывать все свои секреты.
Степная конница приближается, растягиваясь по фронту и не сбавляя хода. Четыреста шагов, триста… По флангам навстречу ордынцам пошли княжеские сотни, и те, выпустив дождь стрел, резко осадили коней и рванули обратно.
На таком расстоянии стрельба больше для психологического давления, чем для реального поражения
Не обращая внимания на падающие стрелы, дружинники насели на хвост удирающему противнику. Желаемая цель так близка, еще немного и можно будет рубануть с оттягом по пригнувшейся к гриве коня шее. Азарт велик, и я с тревогой слежу за происходящим, но почти тут же с облегчением выдыхаю. Боевой рог трубит отбой, и наша конница разворачивается на середине склона.
«Ну что, съели! — Мысленно крою всех монгол вместе взятых. — Халявы не будет!»
Словно в ответ на мою мысленную подначку, ордынцы двинулись уже по серьезному. Четыре линии, с места сразу раскатываясь в кавалерийскую лаву, рванулись в атаку.
Вот теперь надо встречать «дорогих гостей» по-настоящему, и я командую.
— Залпом! Дальнобойными, товсь!
Баллисты уже взведены, и заряжающие закладывают в петлю легкие полуторалитровые заряды.
Несущаяся лава все ближе и ближе. Мой взгляд как прикованный следит за приближающейся конницей, а в голове уже на автомате щелкает.
— Пятьсот шагов, четыреста, триста! — Машу рукой и ору во все горло. — Пли!
Тук, тук, тук! Почти одновременно выбиваются затворы, и коромысла баллист отправляют в воздух керамические шары с тлеющими хвостами запалов.
Заряды лопаются над несущейся конницей, осыпая ее осколками и горящей жижей. Крики боли теряются в общем яростном вопле. Где-то взвивается на дыбы лошадь, где-то, запрокинувшись, летит наземь всадник, но в целом этот удар не остановил атакующей волны, и она продолжает нестись вперед.
Расчеты баллист, как муравьи облепив орудия, взводят их по новой, а арбалетчики уже замерли, выцеливая приближающихся всадников.
Двести шагов, сто пятьдесят, сто! Защелкали собачки арбалетов, и залпом пошел первый выстрел. В ответ фургоны тут же засыпала лавина стрел.
Напротив нас ордынская лава начинает притормаживать, а на флангах она уже столкнулась с ударом тяжелой боярской конницы. Там завертелась отчаянная рубка, а вот на наши укрепления степняки не полезли.
Атаковать ощетинившийся строй пехоты — самоубийство, и как известно, у монголов на этот счет совсем другая тактика. Остановившись шагах в пятидесяти от наших порядков, ордынцы начали заваливать нас стрелами.
С их стороны летит смертоносный дождь, и мы отвечаем им тем же. Четверки на фургонах сменяются одна за другой. Целиться практически нет нужды, враг столпился плотной массой, и каждый болт идет в цель. А вот стрелы врага не так эффективны.
Наружные борта фургонов усилены вывешенными наружу щитами, переднюю линию алебардщиков тоже скрывают большие вкопанные в землю щиты. К такому позиционными обстрелу мы подготовлены лучше, и это большой сюрприз для противника.
Они несут ощутимые потери от нашего, не такого обильного, но куда более убойного огня. И тот момент, что их всегдашнее преимущество вдруг стало самым уязвимым местом, давит психологически. Степные всадники не знают, что делать в этой ситуации и как с нами бороться.
«Пора!» — Вспыхивает в голове, и я бросаю взгляд на расчеты баллист. Зарядились они уже или нет⁈
Один за другим командиры расчетов вскидывают вверх флажки о готовности. Вот последний взлетает вверх, и я даю отмашку.
— Пли!
Натужно крякнув, баллисты выплевывают тяжелые пятилитровые шары. Они летят словно в замедленной сьемке, дымя хвостами фитилей, и падают прямо в самую гущу татарской конницы. Земля вспыхивает под ногами лошадей, приводя их в совершенное безумие. Вскидываясь на дыбы, они сбрасывают в огонь своих всадников и, заполняя шум боя диким ржанием, стремятся вырваться из горящего ада.
В этот хаос из огня и черного дыма, не останавливаясь, продолжают лететь арбалетные болты, поражая мечущиеся в дымной пелене тени.
Не готовое к такому дьявольскому сюрпризу, ордынское войско начало медленно откатываться назад. Как только дрогнул центр, ордынские фланги тоже посыпались. Княжеские сотни еще усилили натиск, и под радостный рев моей пехоты степная конница бросилась бежать по всему фронту.
Наша кавалерия рванулась вдогонку за бегущим врагом, и мне на вышке отлично виден стяг Михаила в самой гуще отступающего противника. Его дружинники и боярские отряды не отстают и крушат всех, до кого могут дотянуться. Бросаю взгляд на другой фланг там тоже самое. Тверские дворяне во главе с Якуном гонят противника вниз к кромке леса.
Казалось бы победа, но у меня щемит сердце в предчувствии беды.
'Ну куда вы, куда⁈ — Мысленно пытаюсь остановить Михаила и Якуна, потому что знаю. Где-то там за линией деревьев еще скрывается пять отборных монгольских сотен.
Снова бросаю взгляд направо. Там в окружении всего троих дружинников стоит юный князь Ярослав. На его лице смесь восторга и обиды. Еще бы, его не пустили преследовать разгромленного врага.
«Радуйся дурачок, — не могу удержаться от злой иронии, — может быть, этим тебя сегодня спасли от смерти».
Словно в ответ на мои мысли, в сознание вдруг врывается мощный клич сотен луженых глоток.
Урааааагх!
«Началось!» — Стискивая зубы от бессильной ярости, смотрю, как из леса вылетает монгольская конница, отрезая фланговым ударом дружинников Михаила. С другого края сотни Якуна атакуют еще невесть откуда взявшиеся ордынцы.
«Это те, из первой линии атаки. — Оцениваю я блестящую монгольскую тактику. — Отошли, перегруппировались и зашли в тыл нашим балбесам!»
И Якун со своими, и Михаил теперь в плотном кольце, и с каждой минутой их силы тают. Помочь им я никак не могу. Вывести своих из-за линии фургонов, значит, отправить всех на верную смерть. Единственно, что еще может спасти нашу кавалерию, это попытка прорваться к лесу, но это уже будет зависеть только от способности сплотиться в единый пробивной кулак.
Поворачиваюсь к стоящему за спиной Калиде и показываю ему на Ярослава.
— Приведи князя сюда, пока не поздно. Скоро здесь завертится такая свистопляска, что не приведи бог.
Он не сразу реагирует, и я читаю в его глазах то опустошающее разочарование, от которого до настоящего поражения остается лишь один шаг.
Вкладываю в голос всю силу и уверенность, какая у меня еще есть.
— Делай, что я говорю! Еще ничего не потеряно!
Моя твердость вытаскивает Калиду из прострации, и встряхнув головой, он бросается выполнять приказ.
Я так спокоен, потому что где-то в глубине души я был готов именно к такому повороту. Пока нет единоначалия, пока не трезвый расчет, а княжеский азарт и бравада руководят действиями отдельных отрядов, такое будет продолжаться и продолжаться.
«Без регулярной, повинующейся приказу только одного полководца армии, нам эту темную силу не одолеть!» — С этой мыслью спускаюсь вслед за Калидой.
Сейчас там у подножия холма монголы уничтожают элиту русского воинства. Уничтожают на глазах моих бойцов, многие из которых вообще первый раз в бою. От такого зрелища даже у бывалых вояк руки опускаются и появляется желание все бросить и бежать без оглядки. Это настроение надо пресечь во чтобы то ни стало!
Прохожу к линии фургонов и взбираюсь на один из них. Стрелки расступаются, давая мне место, а я, повернувшись лицом к своим бойцам, кричу так, чтобы заглушить шум идущей внизу битвы.
— Слушайте меня, бойцы! Слушайте и не верьте тому страху, что заворочался в ваших сердцах! Мы оступились, но не упали!
Я знаю, в такой ситуации, первое, надо привлечь внимание. Это мне удалось! Второе, надо вселить в них уверенность, что я все контролирую и все идет по плану. Если для этого требуется соврать, то врать следует убедительно. Все, чем я могу убедить этих людей, это мой завоеванный за эти годы авторитет и их слепая вера в мою невероятную удачливость.
«Что ж, пришло время поставить на кон и то, и другое!» — успеваю иронично хмыкнуть и, выдохнув, продолжаю свою речь.
— Вы знаете, я никогда не проигрываю! И потому сейчас я говорю вам, мы одолеем врага! Пока вы верите мне, мы непобедимы. Пока ваш глаз точен, а удар верен, никто не сможет нас одолеть! Нет такой силы на свете, что могла бы нас сломить! Это говорю вам я, ваш консул! Вы верите мне⁈
Пауза в долю секунды успевает показаться мне вечностью, пока ее не срывает оглушающий рев сотен солдатских глоток.
— Верим! Мы верит тебе, Фрязин!
Вытащив саблю, ору что есть силы, срывая горло.
— Твеееерь!
Ответ, кажется, может снести меня с фургона.
— Твеееерь!
Все, стрелки, алебардщики, расчеты баллист, даже обозники орут так, что сотрясаются небеса.