Дмитрий Емельянов – Тверской баскак. Том 4 (страница 26)

Сверху доносится грозный рык.

— На пол, дуры! Куда⁈

Женский визг, шум падения человеческого тела, и под грохот выстрела все пространство заполняется дымом и кислым запахом пороха.

«Сдурели совсем!» — Крою стрелков по матери и, выбив из крохотного окошка слюдяную пластину, высовываю голову на воздух.

Пара глубоких вздохов, и ныряю обратно. Здесь уже можно дышать, и даже запалили свечу. В ее неверном свете вижу залитый кровью пол и несколько полуодетых трупов. Все они при оружии и на членов семьи непохожи.

«Скорее всего охрана. — Предполагаю на вскидку. — Видать, чуял посадник недоброе, готовился. Вон ближников оружных полон дом».

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Тут тоже есть свет, и бросив взгляд на забившихся в угол перепуганных женщин, сворачиваю по коридору. В дальнем конце вижу вынесенную выстрелом дверь и сияющую физиономию Соболя.

— Здеся он, господин консул!

— Вы что творите! — Рычу я на него. — У меня чуть глаза от дыма не выело!

Ванька лишь невинно пожал плечами.

— Дак закрылся паразит, а дверь смотри какая… Не вышибешь сразу! — Видя, что я не злюсь, он довольно осклабился. — Вот мы и пальнули, а то вдруг уйдет!

Я молча прохожу в комнату, а Ванька все еще бормочет мне вслед.

— Ты ж сам говорил — смотри посадника не упусти! Так я и не упустил! А вдруг у него там ход потайной!

В жидком пламени одной свечки вижу сидящего на лавке посадника. У него сильно разодрана штанина, а правой рукой он зажимает рану на боку.

«Видать зацепило бедолагу картечью! — Определяю на глаз состояние бывшего главы города. — Хотя крови немного, значит, ранения не глубокие».

Подхожу ближе и вспоминаю на ходу, как зовут этого человека. При нашей первой встрече он не представлялся, да и князь его по имени называл не часто.

Вспомнив, растягиваю губы в усмешке.

— Ну что, Пантелеймон Исаич, со мной будешь говорить или князюшку вашего позвать⁈

Из-под насупленных бровей на меня взлетает затравленный взгляд.

— Не надо Лютого…! Чего ты хочешь⁈

«Понятно! — Мысленно подтверждаю свои собственные предположения. — Михайлу Константиновича они тут не шибко жаловали, а теперь справедливо опасаются, что прилетит ответка. Ишь как перепугался, видать, прозвище лютый князю не зря дали».

Мне эта ситуация только на пользу. Несмотря на договор, отдавать стратегический город под полную власть князю я, естественно, не собираюсь. Наоборот, два непримиримых лагеря, для которых я единственный и полномочный арбитр, вот положение меня полностью устраивающее, как на данный момент, так и на перспективу. Почему⁈ Да потому что сажать свою администрацию и держать порядок силой в одном городе еще можно, а в десяти, а в ста⁈ Я ведь собираюсь все русские города собрать в Союз, а ведь в каждом из них почти такая же ситуация. Разница лишь в том, кто кого держит за горло, князь городскую верхушку или наоборот. В этой политической каше я уже выбрал единственно-верный путь и стараюсь его придерживаться. Как говорится, не можешь бороться с процессом, возглавь его! Пока союзная форма управления еще не устоялась, пока еще я сам не все и не всегда понимаю, надо держать в кулаке все действующие на Руси политические силы. Не силой, не прямым давлением, а так чтобы они сами видели во мне защиту и осознанную необходимость.

Все эти мысли в одно мгновение пронеслись в моей голове, и склонившись над посадником, вжимаю его в стену жестким, беспощадным взглядом.

— Я хочу, чтобы в этом городе воцарился мир и порядок, и чтобы все вернулось на круги своя! Чтобы боярская дума думала, а князь в своем тереме княжил!

В глазах хозяина дома мелькнуло недоумение, мол тогда зачем весь это беспредел⁈

Дав ему миг подумать, добавляю.

— Только теперь, прежде чем даже пальцем пошевелить, тебе надо будет в сторону Твери оглянуться и узнать, что я по этому поводу думаю.

Глава 14

Конец января 1254 года

По плотно укатанному зимнику сани несутся, как птица. Ветер свистит в ушах, и я плотнее кутаюсь в шубу.

— Пошли, залетные! — Задорно покрикивает на коней Беляй, и те, встряхивая пышными гривами, прибавляют еще.

Укрываясь пологом от снежной пыли, думаю о том, что я все-таки из другого времени, из века машин и комфорта! Езда в седле — это не мое, и прав был Турслан… Пятнадцать лет прошло, а я по-прежнему не чувствую себя в седле на все сто. Пока меня возила Луна, еще можно было терпеть, она все понимала и никогда меня не подводила. Теперь же, когда гонять старушку под седлом стало уже неприлично и она спокойно доживает свой век на заслуженном отдыхе, я предпочитаю сани вместо седла.

Тройка вынеслась на простор, и впереди открылась заснеженная ширь Волги. Полоса наезженной дороги посреди бескрайней белой целины и возвышающиеся на другом берегу высокие башни Заволжского острога.

Только-только отшумела зимняя ярмарка, закончились, наконец, бесконечные заседаниях обеих палат, а князья и депутаты Государственной думы разъехались по домам. Скажу честно, я на «последнем издыхании» и мечтаю только о том, чтобы закрыться у себя в доме и никого не видеть. Поэтому я уезжаю из Твери к себе в Заволжский, там меня достать намного труднее.

Нынешний съезд князей и депутатов прошел так сложно, потому как летом без меня ничего толком не решили и все вопросы отложили на зиму. А еще я привез из своего похода трех новых членов Союза, и не всех это прямо скажу обрадовало.

Прикрыв глаза, вспоминаю, как утром, после ночного переворота в Нижнем, кричал князь Михаил Лютый.

— Разе мы так с тобой договаривались, Фрязин⁈ Ты почто гниду эту, Пантелеймона, пощадил⁈ Почто помешал мне все это гнездо осиное выжечь⁈

Тогда я оборвал его жестким взглядом.

— С чего это ты, Михаил Константинович, решил, будто можешь на меня голос повышать⁈ Я ведь и осерчать могу! — Заставив князя умолкнуть, я выложил ему горькую для него правду. — Мы с тобой князь ни о чем не договаривались, а уж тем более кровь человеческую без дела проливать.

Когда князь поостыл и бешеный огонь в его глазах утих, я объяснил ему как отныне будет строиться жизнь в Нижнем Новгороде, хочет он того или нет. Потом уже было первое заседание нового совета, где в полной тишине я втолковывал всем им, у кого какие теперь права и как они будут делить власть. У меня там было всего сто пятьдесят бойцов, и при желании любая из сторон могла выставить против меня намного больше. Но…! Для этого им надо было хотя бы договориться между собой, а такое было невозможно. Князь не доверял боярской верхушке, а та ему. В таком противостоянии все понимали — мой отряд, эта та маленькая гирька, которая всегда склонит чашу весов в нужную мне сторону. В общем, в конце концов договорились о вступлении города в Союз и соответственно об общесоюзных правилах. Боярская дума — законодательный орган, а князь и посадник — исполнительная. Все остались недовольны, но, как говорится, в том и суть компромисса. Главное, мне удалось вбить в каждую высокородную башку простую, но очень важную мысль. Я не допущу больше силовых решений, а все претензии и обиды они могут спокойно и без пролития крови разрешить в Верховном суде Союза городов.

На тот момент его еще не существовало, но именно тогда я осознал необходимость такого органа.

Затем выбирали представителей на январский съезд государственной думы в Твери, а как только встал зимник, я уже тронулся в путь, оставив в городе своим представителем капитана Петра Андреевича Старицкого со взводом стрелков.

Впереди по плану у меня была Рязань.

«Пока Великий князь в Орде, — сказал я тогда себе, — надо пользоваться ситуацией».

Дело в том, что год назад на родительский трон в Рязань через четырнадцать лет ордынского плена вернулся Олег Ингваревич Красный. Родной брат того самого Рязанского князя Юрия Ингваревича, что геройски погиб в битве с монголами у реки Воронеж.

Вернулся он, как я слышал, человеком сломленным и богобоязненным. Большую часть своего времени посвящал церковным службам да молитвам, а городу требовалась крепкая рука. Пока он молился, Рязани приходилось несладко, и городская верхушка уже давно посылала мне сигналы о своем желании присоединиться к Союзу. Только вот желание у них было, а решимости провести его в жизнь что-то не хватало.

Добавить этой самой решимости я и заехал в Рязань. Здесь все обошлось без крови. Город был в таком жалком состоянии, что местное боярство и купечество с радостью проголосовали бы хоть за черта лысого, лишь бы хоть кто-то за них вступился. Князю же, как мне показалось, было вообще все равно, что там за стенами церкви делается. Он, не глядя, подписал соглашение и пообещал приехать в январе в Тверь на заседание палаты князей.

Поэтому январь прошел бурно. Союз пополнился сразу тремя новыми членами: Нижним Новгородом, Рязанью и Москвой. Москву притянули в последний момент, сломав сопротивление малолетнего Василия Ярославича. Юному князю московскому без поддержки сидящего в Орде старшего брата приходилось нелегко, и под давлением моих сторонников на Москве он в конце концов сдался.

Тогда еще никто не мог с уверенностью сказать, вернется Великий князь Андрей Ярославич домой или сгинет в Орде. Кроме меня, конечно! Я точно знал, что и Андрея, и Ярослава отпустят в январе, и к весне они уже будут дома. Поступающие из Сарая сведения показывали, что посеянные мною зерна начали давать всходы. Батый не последовал совету старшего сына, а прислушался к словам Боракчин-хатун, брата Берке и Бурундая, говорящих, что раз признали невиновным Фрязина, то и князей обвинять не в чем. К тому же зачем в Русском улусе давать слишком много власти в одни руки, пусть Александр независимо правит в Киеве, а Андрей во Владимире. Они ненавидят друг друга, а значит каждого из них будет легче держать на привязи. Послания от Турслана и Иргиль пришли почти одновременно, и в них обоих сообщалось, что Андрей с Ярославом будут отпущены с суровым приказом оказать полную поддержку ханским битигчи в проведении податной переписи Русского улуса.