Дмитрий Емельянов – Горе Побежденным (страница 8)
Пошатываясь, Тонгвар Улиссон обошел вокруг стола и, скалясь во весь рот, протянул Иране кружку.
— Может, и мне нальешь?
Не удостоив того даже взглядом, девушка лишь пренебрежительно процедила:
— Нет!
Сальная ухмылка сползла с лица Улиссона, сменяясь злобной гримасой.
— Ты кого это, дрянь, здесь из себя корчишь? — Растопыренная пятерня потянулась к обидчице.
Губы Ираны сжались в тонкую нить, на скулах заиграли желваки, но она не позволила себе отшатнуться и показать страх. Жесткие пальцы вцепились в густые волосы, резко запрокидывая голову. Не удержавшись, девушка все же вскрикнула, и тогда, словно очнувшись, из-за стола поднялся Ольгерд. Крепкий, среднего роста, он все равно смотрелся рядом с Тонгваром щуплым подростком. На полголовы выше и раза в два крупнее, Улиссон казался каменной глыбой в сравнении с Ольгердом, но тем не менее в тот момент, как загремела отброшенная скамья, каждый в зале ощутил щемящее чувство тревоги.
Ледяной взгляд уперся в лицо десятника.
— Отпусти ее! Эта женщина принадлежит мне!
— По какому праву? — Тонгвар оскалился, запрокидывая голову девушки еще сильнее. — Добыча в клане Хендрикса испокон века принадлежала всем, и не тебе, молокосос, эти правила менять!
Бросив эти слова в лицо Ольгерду, Улиссон развернулся, таща за собой Ирану, но не успел сделать и шага, как наткнулся на выступившую из темноты фигуру Фарлана. Венд не пил весь вечер, ожидая чего-то подобного, и сейчас, закрывая дорогу, все еще надеялся на мирный исход.
— Не глупи, Тонгвар, — он говорил спокойно, но твердо. — Ты же знаешь — это подарок Рорика. Зачем тебе неприятности из-за бабы? Брось ее, и пойдем лучше выпьем по кружечке.
— Прочь с дороги, венд! — взревел Улиссон. — Тебе не понять! Это дело чести! Конунг не царь, а всего лишь первый среди равных — не в его воле менять законы предков!
Ладонь Фарлана легла на рукоять меча.
— Оставь девку, Тонгвар! — В голосе зазвенел металл. — Ты правильно сказал, я венд, и для меня существует только один закон — воля конунга.
Блестящая сталь поползла из ножен, но в этот момент по две пары рук с обеих сторон вцепились в Фарлана, не давая тому вытащить оружие. Весь десяток Улиссона, повскакивав с мест, уже толпился вокруг, держа венда и подначивая своего старшого.
— Давай, Тонгвар, приголубь ведьму!
— Пусть Рорик знает, он нам не царь!
Делая шаг, Улиссон прошелся торжествующим взглядом по лицу Фарлана.
— Не дергайся, Черный, если хочешь дожить до того дня, когда сможешь пожаловаться на меня Рорику.
Он уже было потащил упирающуюся Ирану дальше, к лежанкам в углу зала, когда общий гул прорезал голос Ольгерда:
— Тонгвар, ты жалкий ублюдок! Твоя мать-шлюха родила тебя в грехе с грязным рабом!
Ольгерд говорил, не слыша себя, а в голове невидимая заячья лапка уже начала отбивать барабанную дробь.
«Жатва! Жатва! Жатва! — Неподвижные губы на призрачном белом лице окрасились красным и не шевелясь прошептали: — Свежая кровь! Напои меня, мой мальчик!»
Вскинув голову и направив взгляд прямо в глаза Улиссону, Ольгерд продолжал бросать самые чудовищные оскорбления:
— Ты хвастливый трус, Тонгвар, и умеешь воевать только с бабами, а против мужчины ты не воин, ты блеющая дрожащая овца!
Слова юноши настолько потрясли всех, что мертвая тишина разом опустилась на главный дом. Ветераны, молодежь — все, замерев, слушали страшные оскорбления, и даже Тонгвар, багровея от ярости, не сразу смог сбросить оцепенение. Это была уже не забава, не пьяный кураж — такое смывалось только кровью!
Отшвырнув ставшую уже не важной женщину, он обвел притихших соратников налившимися кровью глазами.
— Вы все слышали! Я не хотел его трогать, но щенок не оставил мне выбора. За эту мерзость руголандец обязан ответить сталью!
Длинный тяжелый клинок с лязгом вылетел из ножен, и огромный воин с ревом бросился на того, кто посмел облить его грязью. Тонгвар ни на миг не сомневался, что сейчас благородный металл обагрится кровью и болтливый рот замолкнет навсегда. Наглый юнец стоял прямо перед ним неподвижно, даже не пытаясь вытащить меч. «Трус, — мелькнуло у Тонгвара в голове, — он даже не способен умереть как мужчина, с оружием в руке!»
Короткий замах. Удар — и клинок распорол пустоту под изумленный возглас всего зала. Всего лишь одно движение позволил себе Ольгерд — разворот плеча ровно настолько, чтобы смертоносное железо просвистело в дюйме от тела.
Еще удар, и снова летящий прямо в цель меч просвистел мимо. Тонгвар зарычал от ярости и унижения — рука болтливого щенка так и не легла на рукоять меча. «Убить, растоптать, разорвать!» — в голове старого вояки закружился безумный вихрь. Ложный замах, и… У-ух! Выдохнув, Улиссон вложился в удар, способный раскрошить камень. Хрясь! Вместо крови брызнули щепки столешницы, и клинок, пробив толстенную доску, застрял в ней.
Взгляд Тонгвара непонимающе уперся в застывшее лезвие: как это может быть? Всего на долю мгновения он потерял контроль и, тут же вернув, рванул меч на себя, но было уже поздно — холод оточенного ножа обжег шею.
Прямо в лицо нацелились ледяные голубые глаза.
— Ты хотел знать по какому праву? — Голос Ольгерда пролетел по замершему залу главного дома, проникая в душу каждого, как пронизывающий зимний ветер. — Так я тебе скажу! Это право отныне зовется Ольгерд, сын Яра Седого, внук Ролла, потомок великого Хендрикса.
Сталь полоснула по горлу, и ладони Тонгвара, выпустив рукоять клинка, схватились за страшную рану. Хлынувшая кровь фонтаном прорвалась между пальцев, и, захрипев, Улиссон зашатался, теряя последние силы.
Весь зал охнул — нет ничего страшнее, чем умереть без меча в руке. Тогда вся жизнь насмарку, все, ради чего ты терпел лишения, сражался, убивал — все прахом. Не будет тебе места за столом павших, не будут о тебе слагать поминальную песню скальды. Словно одумавшись, в последний момент Тонгвар потянулся к мечу, но рука Ольгерда жестко перехватила его запястье, и матерый вояка ужаснулся услышанному.
— Нет, Улиссон, — на лице Ольгерда не дрогнул ни один мускул, — в чертогах Оллердана тебя не ждут, тебя ждет она, Ирглис! Напои ее вечно голодный рот своей кровью!
В глазах всех присутствующих в главном доме мужчин в этот момент мелькнула одна и та же мысль: нельзя так со своими. Даже Фарлан, нахмурясь, покачал головой, и только одно лицо выражало одобрение и глубочайшее удовлетворение. Отброшенная в угол, с разбитым затылком и локтями, Ирана не отрываясь смотрела на дергающееся в луже крови тело, и губы ее, змеясь в злой усмешке, шептали:
— Это только начало!
Глава 7
Чадящий свет факелов разрывал темноту пустого хольма дрожащими пятнами света. В дальнем конце зала младшей дружины виднелась лишь одинокая фигура сидящего на лавке Ольгерда. За пологом в отгороженном углу еле слышно напевала Ирана, и ее голос будил в голове юноши тревожные образы.
«Что со мной? — Сжав кулаки, Ольгерд вперился взглядом в свои руки. — Злой дух поработил мой разум? Или?.. Или я сам хотел этого? Я защитил то, что принадлежало мне, убил посягнувшего на мою женщину. Что в этом плохого?»
Его внутренний голос ответил с ноткой затаенного страха: «Ты не сражался с Тонгваром, это был не честный поединок. Ты попросту убил его! И там, на льду, ты не шел сражаться с тонграми. Ты шел убивать! Убивать для нее, для Ирглис!»
Взгляд Ольгерда упал на заживший рубец на внутренней стороне левой руки, все больше напоминавший вычерченную древнюю руну.
«Как она и сказала, — его лицо повернулась в сторону скрытой пологом Ираны, — это знак демона, и ты будешь вечно служить ему!»
Вспышка злости ударила в голову, бессознательная слепая волна яростного отторжения прошлась по телу, и Ольгерд вскочил, с грохотом отбрасывая лавку.
— Ольгерд Хендрикс никому не будет служить! — стиснув зубы, юноша буквально прорычал эти слова, и его взгляд прошелся по темным углам, словно желая увидеть белое женское лицо с ледяными глазами и бросить ему вызов.
В занавешенным углу разом затихло пение, но полог не дернулся. Ирана, благоразумно подавив любопытство, решила не лезть под горячую руку. Зато в этот момент бухнула входная дверь, и тихий темный зал вмиг заполнил гомон возбужденных голосов. Два десятка младшей дружины во главе с Фрикки Молотобойцем, ввалившись в дом, остановились на пороге под мрачным взглядом Ольгерда. Задние ряды, еще стоящие на морозе, недовольно напирали, но застывшего Молотобойца спихнуть с места было не просто, и вся ватага сгрудилась у входа, впуская в тепло клубящиеся пары холодного воздуха.
Не привыкший к речам Фрикки, выдохнув, все же решился.
— Оли! Мы все тут решили… — От волнения он запнулся, пытаясь выразить словами то, что так ясно горело в его голове, и, бросив в конце концов эти бесплодные попытки, выпалил: — В общем, Фарлан в главном доме остался разбираться со старшиной, а мы вот… Ты не думай чего, мы все за тебя!
И тут же вся стоящая за ним толпа загомонила вразнобой:
— Мы с тобой, Оли!
— Ну ты им показал!
— Да старики за челядь нас держат! То принеси, это подай!
— А как добычу делить, так наша доля в два раза меньше!
— Если что, Оли, мы все за тебя встанем!
— Пусть знают — мы сила!
— Они здесь за стенами грелись, когда мы тонгров одни громили!
Участь молодых в дружине Рорика, как и в любом Руголандском клане действительно была незавидной. Вся тяжелая работа доставалась им — вместе с насмешками и почти открытым пренебрежением старших. Молодежь всегда шла впереди, как на тропе, так и в бою. В любом сражении ветераны обычно стояли в последней шеренге, и это было правильно — финальная часть битвы самая опасная и непредсказуемая, требуется опыт, верный расчет и выдержка. Так диктовал здравый смысл, того требовала традиция Руголанда, но разве объяснишь это тем молодым парням, что погибли, так и не вкусивши, каково это — самим почувствовать себя старшими.