Дмитрий Емельянов – Бремя Власти (страница 48)

— Говоришь, слава отсюда аж до самых южных морей, — он еще раз хмыкнул и расправил длинный свисающий ус, — что ж, посмотрим. Не говоря больше ни слова и ни на кого не глядя, он твердо зашагал к конунгу, словно говоря всем остальным — это мой выбор, а вы поступайте как хотите.

То, что произошло потом, показало, что руголандцы, по-настоящему, в глубине души, хотели именно этого, но сдерживались, лишь глядя на свою старшину. Стоило Озмуну сделать первый шаг, как все остальные обрадовано повалили за ним вслед. Мрачный настрой мгновенно сменился радостным возбуждением с обеих сторон, и ветераны, подходя, уже позволяли себе насмешливые шуточки.

— Ну, куда это вы, салажня, собрались без нас⁈

А молодежь также беззлобно скалилась в ответ.

— Как же без вас-то! Без вашего присмотру даже до ветра сходить неможно!

Все весело ржали, безмерно счастливые в первую очередь от отступившего напряжения, и того прилива всеобщего единения, что накатило после минутного страшного чувства раскола.

Вслед за Озмуном пошли почти все, даже сторонники Кольдина. Сейчас рядом с ним осталось стоять не больше десятка, но и те пребывали в крайней степени неуверенности. Чувствуя, что еще мгновение промедления, и он останется в одиночестве, Кольдин спохватился. Шагнув вперед, он нарочито обреченно развел руками.

— Ну, коли общество так решило, то значит, так тому и быть.

Двинувшись в сторону Ольгерда, он всем своим видом демонстрировал — я вас предупреждал, так что потом на себя пеняйте.

Остановившись перед конунгом, Кольдин вытащил меч и, держа его на ладонях, протянул Ольгерду.

— Всегда и везде, мой меч — твой меч, моя жизнь — твоя жизнь!

Понимая, что подставился, он попытался сгладить неприятный момент излишней торжественностью, но Ольгерд не купился. Нагнувшись к самому уху старшины, он прошептал тихо, но очень отчетливо:

— Еще раз выкинешь хоть что-то подобное, не прощу.

— Сколько? — Ольгерд с ожиданием взглянул на появившегося в проеме шатра Фарлана, и тот, зная что разочарует своего воспитанника, мрачно пробурчал:

— Двенадцать. — Неприкрытое разочарование, появившееся на лице Ольгерда, заставило его смягчить неприятную новость. — Пока. Пока идти с нами вызвалось только двенадцать вендов, но время до утра еще есть. Может еще подойдут.

Ольгерд нервно закусил губу.

— Думаешь?

Не привыкший врать Фарлан поморщился, но все же сказал правду.

— Нет. Думаю, никто больше не придет. — Вопросительный взгляд Ольгерда требовал пояснения, и он добавил: — Мы с тобой оба были на совете и реакцию Остроя и прочих видели. Да они рогом упрутся, дабы желающих пойти с нами набралось как можно меньше.

Нахмурившись, Ольгерд молча поднялся и, лишь шагнув к выходу, задумчиво произнес:

— Ладно, пойдем посмотрим на тех, кто пришел. — При всем своем внешнем спокойствии и уверенности, сейчас он был более чем разочарован. На вендов он возлагал определенные надежды, поскольку не понаслышке знал, как сложно бороться в лесу с противником, избегающим прямого столкновения. Еще слишком свежи были воспоминания об отравленной стреле, чуть не отправившей Фарлана на тот свет. К тому же, очень уж не хотелось повторить ошибку своего деда, не оценившего опасности бьющих из засады лучников. Сотня, а лучше две, подвижных вендских стрелков могла бы полностью снять эту проблему, и он очень рассчитывал, что уж такое-то количество охотников в городе наберется.

Юный конунг молча прошел мимо посторонившегося Фарлана, и тот, так же, не говоря ни слова, двинулся за ним следом.

Ватага вендских добровольцев стояла шагах в двадцати от шатра. Все молодые, не больше двадцати, и с одного взгляда было понятно, что пришли они не по одному, а уже сплоченной командой. Ольгерд провел глазами по лицам вендов, сразу же выделив старшего. Это было нетрудно, он единственный, кто смотрел на конунга рокси с независимым и даже каким-то вызывающим видом.

Оценив добротный кожаный панцирь вендского вожака, его короткий меч и железные наконечники стрел, Ольгерд успел подумать, что пришедшие парни еще слишком молоды, чтобы добыть себе такую богатую по вендским меркам справу. Скорее, получили из родительских запасов, а значит, здесь они с одобрения весьма небедных семей. И выходит, не вся старшина в городе согласна с Остроем и Торваном.

Подойдя, Ольгерд подал венду руку как равному.

— Рад видеть тебя с нами. Как звать?

— Ингри. — Парень с нескрываемым облегчением пожал протянутую ладонь. Его нервозность была заметна и даже понятна. Сынок родовитых родителей очень опасался пренебрежительного отношения со стороны рокси, и видимо, до сих пор не принял для себя окончательного решения, как он будет на него реагировать.

Рукопожатие вызвало гул вендского одобрения, а Ольгерд, со значением обведя взглядом немногочисленную ватагу, сыронизировал.

— Вижу, не больно-то торопятся венды на помощь своим братьям.

Не понявший иронии, Ингри искренне удивился неосведомленности рокси.

— Так многие может и пошли бы, да ведь старшие не пущают.

— А тебе, стало быть, старшие не указ? — По-доброму усмехнулся Ольгерд, и получил удививший его ответ.

— А мне никто не указ, даже мой отец, Торван Куница. Я сам по себе и сам выбираю себе друзей. — Довольный своим ответом, он обернулся назад, призывая в свидетели тех, кого он только что назвал своими друзьями.

Ольгерд многозначительно переглянулся с Фарланом, и тот и другой о сыне посадника слышали впервые. Это могло значить только одно — паренек стоящий перед ними, скорее всего, бастард. Ингри этого взгляда не заметил, да и Ольгерду прояснять сейчас этот вопрос не было никакого резона, его больше волновало другое.

— Так что же, твой отец против меня имеет? Зачем людей своих отговаривает?

Ингри пожал плечами.

— Не знаю, мне он своих мыслей не рассказывает. Да и молчит он больше, в этом деле скорее Острой со своими подпевалами за главного. — Парень замолчал, подумав говорить или нет, но все же добавил: — Он и сейчас, вон там, на площади посадских стращает. Мы, когда проходили мимо, слышали.

Улыбнувшись, Ольгерд сделал вид, что слова венда его ничуть не заинтересовали и дружески хлопнул парня по плечу.

— Ладно, проходите, устраивайтесь у костров. Фарлан вам все покажет, а завтра с утра выступаем. — Он глянул на своего наставника и тот понимающе кивнул — все сделаю как надо, не волнуйся.

Хольмгард бурлил бьющими через край эмоциями. Причем, если за стенами, на улицах города преобладало недовольство своеволием рокси, то снаружи, в районе посадской бедноты все чаще слышалось возмущение нерешительностью своей старшины.

Клич о сборе охотников в дружину руголандцев разошелся по городу мгновенно, но пока даже те, кто и непрочь был бы рискнуть, мялись в нерешительности, и в этом нежелании явно ощущалось отрицательное влияние городской верхушки. Неумеренная прыть юного конунга рокси напугала как Торвана, так и многих его единомышленников.

«Одно дело использовать силу чужаков, и совсем другое, если она наперед лезет. — Так рассуждали многие из старшины Хольмгарда. — Сегодня они охотников поведут за собой, а завтра уже нам диктовать будут, что и как делать».

Эти опасения, как и всеобщее недовольное бурление, так изменили настроение посадника, что в глубине души у него частенько стала появляться мысль, а может и к лучшему, если рокси сгинут где-нибудь в чащобах тонгрийских болот. Пока он предпочитал не вмешиваться и имя свое не светить, предоставив все Острою, а тот уж развернулся не на шутку. Его доброхоты увещевали и запугивали людей на улицах и площадях, а сам он, не чинясь, ходил по домам городской старшины, рассказывая об опасном и хитроумном плане рокси рассорить вендов и перебить потом поодиночке. Кто-то верил, кто-то нет, но ссориться с Остроем не хотел никто, тем более, что многие видели определенный смысл в его словах. И если с городской верхушкой тому удалось найти взаимопонимание, то с беднотой, а особенно с посадской, все оказалось не так просто. Рокси обещали не только славу победителей тонгров, но и богатую добычу и противопоставить этому было нечего. Уговоры подручных уже не помогали, и Острой сам решил выйти к посадской голытьбе и личным авторитетом урезонить самых дерзких крикунов.

Сейчас, стоя на пустой бочке, на площади кожевенной слободы, он громогласно втолковывал своим неразумным соплеменникам.

— Вы что думаете, рокси за вас что ли болеют? Да им наплевать на вас! Подставят вас в чащобах под тонгрийские мечи, а сами всю добычу заберут да сбегут к себе за озеро.

Острой был неплохим оратором и знал на какие больные места своих земляков надо давить.

— Вы там сгинете, а кто город защитит, когда орда сюда придет? Вот именно! Свой дом надо защищать, свою семью! Соберемся всем миром нашим и примем бой у родных стен, а на родной земле, как известно, любой куст нам в помощь, каждый холмик за нас стоит. А ежели не одолеем врага, то завсегда за стенами можем укрыться и беду пересидеть.

Он замолчал, переводя дыхание, и в этот промежуток неожиданно вклинился резкий уверенный голос.

— Пересидеть — это хорошо, вот только одно мне непонятно. Ты уж объясни, Острой, будь любезен. — Из толпы, протиснувшись, вышел вперед Фарлан. — Вот ты говоришь людям, мол за стенами переждем. Так тебе-то хорошо так говорить, твой дом там, в городе, за стеной, а у этих людей дома здесь и все имущество здесь. — Он повернулся к собравшемуся народу. — Ведь так⁈ Коли тонгры сюда придут, то, даже город не взявши, все посады пожгут и разграбят. Поля вытопчут, урожая осенью не будет, народ зимой станет от голоду пухнуть.