Дмитрий Ефремов – Таёжная повесть (страница 2)

Пасека, как всегда, появлялась неожиданно. Выйдя из густого подлеска, он остановился у родничка. Вот что было главной ценностью Серпуховки. Родничок вытекал из-под земли рядом с пасекой, и кто-то мудрый сколотил деревянный короб и обложил родник камнем. Весной вокруг родника рос дикий лук, это Мишка помнил еще с глубокого детства, когда подрабатывал каждое лето у пчеловодов. Он ждал, когда придет весна, и он нарвет дикого лука, и насладится чистотой самой вкусной, как ему казалось, воды, и опьянеет от благоухания проснувшейся природы, наполненной жужжанием пчёл и запахом молодой вербы. Ему до ужаса хотелось лука, именно дикого. Тут же росла дикая груша с огромной густой кроной. Она цвела почти каждый год, но плодов на ней никогда не было. Почему – никто не знал.

На крыльце, привязанный тонкой веревкой, лежал Куцый, пегий щенок с длинными ушами и наполовину обрубленным хвостом. Он терзал старый тапок и рычал на него, как на зверя. Увидев хозяина, щенок залился звонким лаем и завилял обрубком хвоста…

Куцый залаял уже после того, как кто-то застучал каблуками по крыльцу.

– Кого там черт несет? – вслух выругался Мишка. Он поставил на стол горячий чайник и быстро прошел в прихожую, где оставил дробовик. Едва он успел сунуть ружье за печь, как дверь со скрипом распахнулась и весь проем заняла круглая физиономия Тольки Козырева, в народе прозванного Тыквой. Правда, не он один в семье Козыревых носил овощное прозвище. Отец его, Игнаха, такой же мордатый и крепкий, был Помидором, а сына, уже отслужившего в армии, звали не иначе, как Тыквенок. Несмотря на свое прозвище, Толька не был вегетарианцем и мог в один присест уговорить молодого поросенка. Он очень любил выпить и поорать под гармошку; особенно ему нравилось давить первого встречного своими огромными и как у медведя сильными руками. Годы брали свое, но в седой голове, крепкой, как чугунная сковородка, всегда была только одна мысль: где бы выпить на халяву да пощупать баб.

Работал Тыква в тайге, на лесопосадках, и очень часто захаживал на пасеку. Его не раз выгоняли за плохое поведение, но всякий раз принимали обратно; охотников терпеть таёжный быт в районе было не много. Он сразу с порога начал бороться. Его любимым занятием было мериться силой; точно так же он мог забуриться в любой дом и без всякого дела просидеть там весь вечер, пока не налакается.

– Стучат-ца надо! Черт бы тебя побрал, – вздохнул Мишка и рассмеялся.

Тыква расплылся своей беззубой пастью и развел руки.

– Мишшка! – заревел он, как медведь. – Ставь самогонку на стол, а не то заломаю. – Он потянул огромные лапы, чтобы ухватить Мишку за шею.

– Отвали, дя Толя, – засмеялся Мишка, выворачиваясь из-под Толькиной лапы.

– Ну, стакан-то хотя бы нальёшь? Похмелитца надо. Башка болит!

Михаил развел руками и сделал грустное лицо.

– Нету!

– Как это нету? – опять заревел Тыква. – Вчера было, а сегодня нету?

– Выжрали. – Мишка налил себе чая. – Вишь, чего пью.

– На траву, что ль, перешел? Я с тобой тогда вообще разговаривать не буду. – Толька развернулся и обиженно пошел к двери, но тут же резко повернулся и с размаху сел на табуретку, едва не разломав ее своей тушей.

– Тише ты! Мебель сломаешь! Кто чинить будет?

Не обращая внимания на хозяина, Тыква уселся поудобнее и уставился в окно.

– Тебе кто забор-то поредил? – спросил Михаил, тоже высматривая за окном.

–А… С шефами подрались. Зашёл в клуб, на танцульки, а там один комсомольчанин мою старшую щупает. Слово за слово, когда на улицу вышли, наших никого. Пришлось одному отбиваться. Ничо. Зуб-то молочный оказался, значит, новый вырастит. – Толька беззаботно рассмеялся, сполна демонстрируя прореху в зубах. – Речка-то поднялась, – на столбовской манер продолжал тянуть разговор Толя, закуривая сигарету. – Пасеку-то затопить. Шмоет тебя вместе с твоим бесхвоштым.

– Не шмоет, – передразнил Михаил, про себя подумав: «Теперь не отлипнет». (Он знал, что если Толька чего-то захотел, то всегда добьётся своего.) – Ну чшо? Лес-то ваш не спалили ишо? Стоит? – просто так спросил Мишка.

– А чшо-о с им сделатся. Стоит. Денег не платют. Мишка, я бы его сжёг к чертовой матери. – Толька громко рассмеялся. – Все равно спалят, не рыбаки, так наркоманы. Лезут-то, как тараканы, еле отбиваемся.

– Делать вам не хрен. По лесу шляться. Всех зверей распугали. Всё поизуродовали своими полосами. Ходить невозможно по вашим посадкам.

– И не говори, Мишка! – Тыква снова заржал и потянул свои руки, чтобы ущипнуть хозяина за ляжку.

– Уйди! Без тебя тошно.

– Кобеля-то закормил, гляжу. Полёживат себе, не встает, – орал Тыква.

В Столбовом все: и мужики, и бабы, да и ребятня – говорили громко, и незнающему это всегда резало уши. И когда Михаил после своих странствий снова оказался в родных местах, то первым делом отметил именно это.

…– Давай его съедим. Хорошая уха получится.

– Я тебе сожру!

– Шучшу-у. Ружо-то куда успел спрятать? – Толька опять рассмеялся и чуть не свалился с табуретки. – Когда сидьбу-то починишь? Гостям уже и сесть не на что.

Мишку позабавило то, как свободно импровизировал Козырев, как впрочем, и все столбовские жители. К примеру, сидьбой местные мужики называли доску на дереве, рядом с солонцом или кормушкой, на которой прятались, поджидая зверя, и не всякий посторонний мог сразу сообразить, о чём, собственно, идёт речь.

– А каво тебе высиживать здесь? – обиженно спросил Мишка.

– Не твоя забота, – буркнул Толька. – Чаем хоть напоил бы, башка болит.

Мишка сделал удивлённое лицо.

– Чему болеть-то? Она же чугунная у тебя.

– Кто сказал?

– Так звенит же.

– Это пустая, потому что. – Толька постучал костяшками по затылку и расхохотался.

– А куда мозги делись?

– Пропил же. Надюха так говорит.

– Чо, японцев больше не присылают? – спросил Мишка после того, как прошёл смех.

– Да ну их. Жизни не стало, по деревне не пройдёшь, дядя Толя самурай. Ты дашь мне чая? Сушняк замучил.

–Тебе надо, встань да налей.

– А сахар у тебя где?

– Мед жри!

– Сам жри эту дрянь. Гречишный, небось, Артомоновский? Ну-ка, дай понюхать.

– Привередливый ты, дядя Толя.

– А как же! Ты же вечно гадость подсунешь. Племянничек…

Мишка грохнул кружкой по столу.

– Да ты чо!

– Шучу. Коли яблочек нету, так и морковку съешь. Давай, что ли, кружку.

Он тут же полез большой ложкой в литровую банку с осенним цветочным медом, еще не успевшим закристаллизоваться.

Мишку передернуло то, как Толька заглотил несколько ложек мёда даже не запивая.

– Как ты его жрешь?

– Мишшка! Сахар нужен, килограмм пять или шесть. —

Толька облизал ложку и бросил на стол.

У Мишки отвисла челюсть.

– Тока не ври, что у тебя нету! Насыпь хоть с ведерко, —напирал Тыква, – а я тебе, хошь, пуль дам для твоего дробосрала. Как раз под шестнадцатый. Полевки.

– Сколь? – перебил его Мишка.

– Пять хотя бы, – неуверенно промямлил Толька. – Бражку не на чем поставить. Ягода-то скиснет.

– Пуль сколько дашь? Чугунная твоя голова!

– А давай бороться, – предложил Толька, уже протягивая лапу с толстыми пальцами.

– Уди! С тобой только быкам бодаться.

Толька расплылся от удовольствия.

– Тота же! Ну, пошли в машаник.

– Какой тебе машаник? Пули гони!