Дмитрий Дюков – Последний князь удела (полная версия) (страница 91)

Самойла Колобов, человек крайне религиозный, насупился:

— Прегрешенья все на майданщике коей с зернщиков деньги берёт да на тех, кто в закладные игрища дуется. А в том чтоб оброк собирать — никоего греха нет, ибо сказано: кесарю — кесарево, Богу — богово.

Алябьев так же не преминул вставить своё слово:

— К тому ж иначе напойных денег не собрать. Где заклад — там чарка. Ныне как за гуляния пьянственного духа пеню брать стали, народец допьяна вина не пьёт, стережётся.

Новость о сокращении числа выпитого алкоголя оказалась первой хорошей. Правда, местные жители путали причину со следствием. Стрельцов моментально обучили проверке с помощью ходьбы между полосками на земле, и за кривую походку собирали штрафы, а с тех, кто валялся вповалку — брали вдвойне. Безденежные пьяницы приговаривались к общественным городовым работам, благо тех всегда имелось множество. Угличане из сего сделали вывод о том, что ныне наказывается неподобающее поведение, а не сам факт пьянства. Может, в каком другом месте это привело бы к очередному бунту, но в удельной столице всё списали на проявление особенного благочестия князя.

На мои вопросы об удорожании продовольствия четвертной дьяк отвечал спокойно:

— По весне цены всегда подымаются против осенних. Что в нынешний год с излихом вздорожало — так сие с того, что в посаде народу втрое против прежнего обретается. А крестьян-то в уезде не прибавилось, да и амбаров новых мало устроили.

— Хлеб и припасы можно с других уездов завозить, — мысль мне казалась банальной.

— Привоз тоже не даром деется, — наставительно заметил приказной. — За морем телушка полушка — да перевоз рубль. Ежели хочешь дешевизны, княже, то вели — чтоб все твои вотчинные пашенники оброк кормовой на Углич свозили, а не в иные погосты.

Обременять зависимых крестьян ещё и извозными работами мне не хотелось. Выпроводив почти всю городскую верхушку, послал Ждана за амбарными и оброчными книгами. Пока тот собирал учётные документы, я продолжал размышлять над складывающейся в уделе экономической ситуацией. Всё в принципе было просто — избыток серебра и увеличение городского населения привели к инфляции цен на товары первой необходимости. Те, кто сумели извлечь выгоду из создавшейся ситуации — богатели, те, кто смогли встроиться в новую экономику — держались на плаву, те, кто продолжал пользоваться традиционными источниками дохода — беднели. Через пару часов раздумий мне стало казаться, что сгладить возникшие проблемы возможно, полностью преодолеть — нет.

Закопавшись в хозяйственные бумаги, заинтересовался очередным моментом:

— Ждан, а сколько у нас зерна в год пропадает?

— Нисколько, княже, Бог с тобой.

— Ну портится, плесневеет, мыши жрут?

— Плесневелое холопы сметут, не бояре, чай, — удивился Тучков. — Ну а так, коли вовремя ключник не заметит порчи, то бывает и треть жита в клети как корова языком слижет. Но за такое недосмотревшего порют, будь спокоен.

— Что в каждой клети? — удивился я размеру потерь.

— Господь с тобой, — всплеснул руками дядька. — Редко когда одна из десяти так тратиться.

— Значит потери около трёх процентов, — мне захотелось подвести под свою задумку экономический расчёт. — В заём с каким ростом денег взять можно, если без жадности?

— Без алчбы роста не просят, — ухмыльнулся в бороду воспитатель. — Дают купцы из счёта в пятую деньгу, и в седьмую, меж своими и в пятнадцатую сговариваются.

— В лучшем случае около семи процентов, ну пару процентов на сторожей и постройки, — закончил я прикидки. — С запасами удельными так поступим — когда на рынке цена кормов превысит осеннюю на пятнадцать копеек с рубля, то начнём из княжеских закромов распродавать. С наддачей указанной, и ни полушкой дороже. Ясно?

— Чего уж непонятного, — вздохнул мой казначей. — Опять одни убытки и растраты.

С мелкими монополиями решили поступать по-иному. Уплаченные откупные суммы за определённую деятельность делились на примерное число занимающихся таким промыслом. Соответственно, уплата этих денег давала право заниматься предпринимательством в указанной области.

— Надо бы жетонов начеканить, выдать посадским внёсшим сбор. Чтоб видно было, что могут они оброчным промыслом заниматься.

— Народу проще уразуметь станет, — согласился Ждан. — У нас ить мало кто разберёт, чего там подьячий нацарапал, а знак в руках подержать можно.

Перед самым ледоходом в Угличе снаряжались дощаники в Устюжну. Одновременно снаряжались в Новгород и на Низ торговцы — местные и приезжие. Народу в судовые команды не хватало, купцы и приказчики за работников, случалось, даже дрались.

В тот момент, когда я наблюдал со стены кремля как трескался и хрустел на Волге лёд, сообщили о приезде бежецкого помещика мурзы Сулешова.

— Какая нелёгкая принесла крымского князя в самую распутицу, — промелькнуло у меня в голове.

Чтобы не допустить обиды высокородному гостю, пришлось поспешить в палаты. Не желая томить мурзу ожиданием, отказался от переодевания в парадные одежды, на чём упрямо настаивал Тучков. Видимо не послушался я своего дядьку зря, вошедший татарин уставился на одетого в серый суконный кафтан угличского князя в некоторой оторопи. Однако быстро вернув лицу невозмутимый вид, Янша-мурза рассыпался в восточных приветственных славословиях.

Бывший крымский вельможа произносил здравицу в мою честь минут пять, по завершении которых резво кинулся целовать руку. Этот обряду стал для меня давно привычен, но слишком уж всё неожиданно произошло. От степенного облачённого в бархат и бобровые меха вельможи мне никак не приходилось ожидать такого поступка. Поэтому одновременно отступил назад и отдёрнул руку я резко и совершенно не произвольно.

Сулешов совершенно не переменился в лице, хотя оскорбление ему нанесли немалое. Мурза лишь воздел очи к небу и поднял руки с возгласом:

— Горе мне, горе! Как смог позабыть яз, чесо не подобает правоверному припадать к руке православного господаря. Спасибо, князь Дмитрий, что вернул мне память об сём.

Ждан, дабы сгладить мою промашку, принялся со всей возможной вежливостью приглашать гостя в трапезную откушать. Я, досадуя на себя за промах, взялся лично вести татарского князя к столу.

За едой Янша-мурза передал слухи и новости из южных степей:

— Крымский хан с войском воротился с похода на немецкого кесаря. Тщились ляхи ему путь преградить, да куда им за Бора-Гази гнаться. Арсланай Дивеев как прослышал про разоренье своего улуса, так с огорчения и помер в чужой земле. Остался в Дивеевом роде один сын бия — Мухамад, да и тот теперь ханской милостью живёт. Ибо Ширин-беи, как прослышали о погроме царским войском кочевий у Гнилого озера, всех чёрных улусников и уцелевший скот к себе в бейлик отогнали.

— Давняя промеж теми мурзами вражда, слыхал, — покивал головой Бакшеев.

— Ногайскому князю Ураз-Махмету повелел государь идти на Кубу-реку, к шерти приводить Казыев улус, — продолжил рассказ осведомлённый татарин. — В Кабарде ныне рознь великая началась, владетели там за большое княжение режутся. Войско же московское, кое на шевкала Тарковского ходило, на четверть в тоем походе убыло. Да и те оголодали до крайности, ежели б Ших-мурза Окоцкий кормов хлебных да мясных не прислал — в конец бы сгинули.

— Своей ли волей князец тот прямит до государя нашего Фёдора Ивановича? — ухмыльнулся Афанасий. — Поди аманатов у него взяли загодя, вот и служит честно.

— Владетель Окочанский уже семь лет тому назад царёвым воеводам помогал Терской и Сунженский остроги ставить. И с тех пор шерти не порушил, — возразил рязанцу Сулешов.

Отхлебнув ставленого мёда, выходец из Крыма продолжил:

— Как шляхи устоятся, поеду яз к городу Азаку, там царёвых послов встречать буду. Загостевались оне в Царьграде-то. Ведомо мне, что племянник Барын-карачея туда три арбы с травой какой-то прислал. Баяли, князю Угличскому в дар сё сено да корешки. Не гневись, коли в насмешку сие сделано, а яз об сём речь завёл.

— Нет, не шутка тот подарок. Обещал его мне мурзин сын, и не обманул, — сообщение меня порадовало.

— Тогда для тебя сей поминок приму, и в целости доставлю, — воодушевился татарин, и, понизив голос, добавил. — За радость почту услужить. Для зелий что ль те корешки?

— Нет, для красильного дела.

— А-а, — несколько разочарованно протянул Сулешов.

Разговор вскоре скатился на лошадей, ловчих кречетов, медвежью травлю и прочие достойные дворян темы. Уже под самый поздний вечер Янши-мурза, улучив момент, ухватил меня за кисть руки и просительно проскрипел:

— Княже Дмитрий, удоволь меня в малой просьбишке, сделай милость.

— Отчего же нет, говори мурза. Если в моей воле станется и не будет в твоём желании ничего противного уставу государеву — исполню, — слегка удивлённо ответил я.

Судя по заострившимся чертам лица урождённого степного аристократа, именно ради этих слов он и прибыл в Углич. Не переставая перебирать своими пальцами по моей ладони, Сулешов выдохнул:

— Упаси Аллах, никоей крамолы ни в речах моих, ни в думах нету. Едино чаю от тебя суда честного, правого.

Ещё раз оглядев мой серый суконный кафтан, вельможа прибавил:

— Пошлины судейные все сполна уплачу, в том мне поблажки не надо.

— С кем же судится хочешь? — ситуация мне стало вовсе непонятна. — Ты ведь Янши-мурза можешь прямо царю Фёдору Иоанновичу челом бить?