Дмитрий Дубов – Наследник пепла. Книга VI (страница 19)

Директриса скривилась, но девушку вызвала. Я сразу увидел, что общие фамильные черты с Гризли у неё есть. Но при этом заметил, что эта девушка, которая фактически должна была представлять могучий род Медведевых, теперь еле-еле держится на ногах. Блокиратор, видимо, настолько сильно душил её магию, что от девочки осталась лишь тень — скелет, обтянутый кожей.

— Ярослава, к тебе гости, — холодным тоном обратилась директриса к воспитаннице. — Ты уж расскажи, как у нас чудесно всё здесь устроено.и тогда возможно обзаведёшься здесь подругой.

Ярослава присела в книксене и кивнула, даже не поднимая взгляда от пола.

— Боги… — прошептала мать, но сумела сделать так, чтобы её возглас не был услышан директрисой и тут же добавила громче: — Мария Павловна, а покажите мне комнаты, где живут девочки?

Уводя подальше директрису, мать обернулась и подмигнула мне, одними губами сообщив, что у нас есть минут пять-десять, не больше.

— Ада, прикрой, — попросил я сестру.

— В смысле? — не поняла та.

— Ну, ты же умеешь болтать безумно на любую тему. Вот и давай, покажи своё искусство, — прошептал я. — Выясни, чего тут хорошего ещё, кроме того, что из тебя сделают рабыню будущего мужа.

И тут она начала представление. Причём получилось, кажется, не хуже, чем у мамы. С видом деревенской дурочки она принялась задавать миллион вопросов Ярославе и тут же сама на них отвечать, будто бы уточняя всевозможные мелочи. Со стороны казалось, что девушки о чем-то оживлённо беседовали, по факту же Ада умело создала белый шум, чтобы мы смогли быстр опереговорить с Ярославой.

В этот момент я подошёл к Медведевой и проговорил:

— Послушай, я знаю твою ситуацию. Дело вот в чём: наши с тобой деды дружили, а я дружен с твоим братом и пытаюсь вытащить его с каторги. Но мне будет необходима твоя помощь.

Ярослава подняла на меня испуганные глаза, но ничего не сказала. Я видел только страх в её взгляде.

— Послушай, — сказал я, — я знаю, что ты испугана, и знаю, чем едва не закончилось покушение. Соответственно, знаю, от чего тебя прикрыл брат. Для того, чтобы его вытащить со Стены, а тебя отсюда, нам нужны будут, в том числе, и твои показания. Тебе придётся об этом рассказать одному человеку. До откровенного и открытого суда дело не дойдёт, но подтвердить показания придётся. В частности, был ли там один конкретный человек или их было несколько. Может ли кто-либо, кроме тебя, подтвердить эти показания?

Некоторое время мне казалось, что Ярослава так и не откроет рот и ничего не скажет. Но в этот момент она показала свою натуру Медведевой: собралась с мыслями и сказала:

— Хорошо. Если вы вытащите брата, а может быть, заодно и меня отсюда, я согласна. Кроме меня подтвердить всё произошедшее и дать свидетельские показания может только один человек. Но в прошлый раз его просто заткнули очень хорошей взяткой, поэтому я не уверена, что он будет говорить.

— И кто же этот человек? — спросил я.

— Николай Голицын, — ответила Ярослава.

Глава 8

Настроение у Николая Голицына было хуже некуда. После происшествия с Адой фон Аден он буквально места себе не находил, и даже после того, как она нашлась, чувствовал глубокую несправедливость во всём происходящем с ним. Только казалось, что всё начало налаживаться, как тут же всё провалилось куда-то в тартарары.

И дело даже не в том, что могли возникнуть проблемы с фон Аденами или с Рароговыми. Нет, он видел их лица, когда пришёл вместе с Салтыковыми. Он понимал, что лично к нему претензий нет, но всё равно как будто что-то разбилось в нём, причём окончательно. Как будто он утратил последние крупицы надежды на светлое будущее. Впереди он видел только мрак и ничего кроме.

И тогда на следующий день, когда в городе все уже шептались о том, что в окрестностях Екатеринбурга накрыли целую банду, причём половину из неё вместе с предводителем безжалостно уничтожили, сам Николай надел парадную форму и пешком пошёл в Генштаб на поклон к одному высокопоставленному лицу.

Его форма дала некоторые плюсы. Его не послали сразу, а дежурный на контрольно-пропускном пункте спросил:

— Вы к кому, курсант?

— Меня зовут Николай Голицын, — сказал он. — Я хотел бы записаться на приём к Захару Григорьевичу Чернышеву.

Дежурный смерил Николая взглядом, но всё же кивнул и отошёл от КПП, чтобы передать кому-то просьбу посетителя. Затем вернулся и сказал:

— Ожидайте. В течение нескольких минут будет ответ.

Через три минуты в кабинете у Чернышева посыльный уже докладывал:

— Здравия желаю, ваше сиятельство. К вам на приём просится студент, точнее, курсант ВАМ ХЕР, некто Николай Голицын. Что прикажете делать?

Чернышев мгновенно помрачнел и посмотрел на посыльного.

— Пропустить, — резко ответил он.

Когда Голицын зашёл в кабинет, он сразу же увидел, что начальник штаба сидит недовольный, и, скорее всего, это из-за визита Николая. Судя по всему, он не хотел бы сейчас видеть ни его, ни кого бы то ни было ещё, кто напомнил бы ему о существовании Александра Сергеевича Ермолова. Но это было неважно.

Голицын понял, что на данный момент терять ему больше нечего. А если и есть что-то, то немного. Есть смысл сыграть ва-банк. Поэтому он посмотрел Чернышеву в глаза, почувствовал тягостную пустоту внутри и проговорил:

— Захар Григорьевич, я пришёл к вам за помощью.

Чернышев скривился ещё больше.

— Вы прекрасно знаете ситуацию, произошедшую с моим дядей. И, наверное, в курсе, что она достаточно сложная. Я прекрасно понимаю, что многого там не сделать. Но, как вы можете помнить, ситуация с Кириллом Валерьевичем тоже была не самой простой. Поэтому прошу вас, посодействуйте в меру.

— В какую ещё меру? — сквозь зубы процедил Захар Григорьевич.

— Ну хотя бы чтобы его не отправили на каторгу, — проговорил Николай, — или на Стену. — Пусть его отправят в ссылку в имение. Мы с матерью проследим, чтобы он не покидал его пределов.

— Послушай ты, — проговорил Чернышев.

Затем побледнел, позеленел, сжал кулаки, сминая какую-то важную бумагу, но руки его дрожали.

— Послушай ты, щегол! Твой дядя — идиот, ясно⁈ Ему говорили не лезть на рожон, но он никого не послушался. Поэтому куда он идёт, туда и дорога. А ты!..

Он встал из-за стола, оперся на трясущиеся от ярости руки и подался к Голицыну ближе.

— А ты, если ещё раз попытаешься вломиться с ноги ко мне в кабинет и затребовать каких-то непонятных услуг за несуществующие события давней древности, за которые мы давным-давно расплатились с твоим дядей, ты вылетишь не только отсюда. Ты вылетишь из Академии и окажешься в ещё более глубокой заднице, чем сейчас находится твой дядя. До Стены ты, сука, даже не доедешь — это я тебе гарантирую.

Николай почувствовал, как и у него сами собой сжались кулаки, но дергаться сейчас было бы бессмысленно. Если он только попробует как-то доказать свою правоту, его тут же скрутят, и Чернышев приведёт свои угрозы в исполнение немедленно. Он и так на него уже после сегодняшнего дня будет иметь зуб, но это всё-таки отсроченное событие. А вот если Николай попытается что-то предпринять сейчас, последствия будут куда страшнее.

Николай буквально почувствовал, как у него похолодели ладони, и прикрыл глаза, чтобы приказать себе не делать глупостей. Сейчас этого делать было нельзя! И вдруг у него открылось некое второе дыхание. Он просто встал, поклонился и сказал:

— Я всё понял. Здравия желаю! — после чего вышел вон.

Но на улице его охватило ещё более чёрное настроение, чем было до этого. Единственный человек, на которого он мог положиться, открытым текстом послал его к черту. Его мать, Елизавета Андреевна, с тех пор как задержали её брата — дядю Ермолова, не вылезала из бутылки. Она практически не просыхала с тех пор. По сути, весь расклад был такой, что Николаю везде дали отворот-поворот.

Дядя, потеряв расположение императрицы, сидит в казематах Тайного сыска. Мать Николая едва узнаёт сына. Чернышёв сказал, что более не видит смысла помогать. Хотя его племянник, совершенно точно, вряд ли уже вылез бы со Стены за такие дела, от которых его отмазали. Что оставалось?

Внезапно Николай решил пойти к сестре. Она обучалась на первом курсе Института благородных девиц, и именно благодаря ей в своё время Николай не присоединился к Чернышёву и его подпевалам. Но в институт благородных девиц его даже не пустили. Отказали вежливо, но категорично. Сказали, что сестры его на территории вообще нет. Она находится в одной из больниц и трудится там волонтёром. В какой именно — не сообщили.

Голицын сел недалеко от входа на фундамент забора, посмотрел в небо. Ветер уже был совсем осенний. По небу, как будто желая добить его окончательно, ветер гнал тяжёлые серые тучи. Голубого неба становилось всё меньше и меньше. Солнце практически уже не давало света, скрываясь за этими тяжёлыми, иссиня-серыми тучами.

«Что ж, — подумал Николай. — Не сидеть же, в самом деле, на одном месте. Не жалеть себя! Действовать».

Пожалуй, надо съездить к Аде фон Аден, хотя бы проведать, как она там, в конце концов. И тут он понял, что Ада — это чуть ли не единственный человек, который относился к нему так же адекватно, как и до всей этой глупой, совершенно дурацкой истории с дядей.

Голицын всё ещё не верил, что Ермолов и правда замыслил что-то страшное, скорее всего — идиотское.