Дмитрий Дубинин – Золотой иероглиф (страница 9)

— Кстати, когда предприятие у вас приносило доход, вы ведь отчисляли его часть «крыше»?

Я заерзал на стуле.

— Этим я не занимался.

— Правильно. Этим занимался Сорокин. И я знаю, кому он платил — банде Цыгана, верно?.. И лучшее доказательство того, что ваша фирма стала вотчиной международной оргпреступности — отсутствие этих, так сказать, «отчислений».

Я промолчал. Откровенничать с Панайотовым мне совсем не хотелось — слишком уж он был похож на особиста в нашей в/ч: так же влезал в душу, проявлял беспокойство за твою личность… Словом, разговор у нас закончился довольно быстро. Подполковник взял с меня обещание, что я его проинформирую, если будут явные свидетельства каких-нибудь темных делишек в «Токиде-С».

Разумеется, информировать РУОП я не собирался. Для себя я решил так: если замечу действительно что-то неладное, то сразу же сделаю из «Токиды» ноги — здоровье дороже принципов. В сущности, не мешало бы их сделать прямо сейчас, но… Перспектива заработка, раз в десять превышающего мои теперешние гроши, была весьма заманчивой. Ладно, японский бог с вами со всеми. Посмотрим, что будет дальше.

А по возвращении домой я взял в руки этот самый Танькин несессер и стал его рассматривать.

— Зачем ты его схватил? — без обычной для последних дней сухости сказала Татьяна. Причем она обратилась ко мне сама едва ли не впервые с того момента, когда нашла платок, перемазанный Ленкиной помадой.

— Так, экспертную оценку надо сделать…

— Эксперт, — почти добродушно сказала Таня.

Походило на то, что наша ссора благополучно завершалась. Ну что ж, неделя, принимая во внимание обстоятельства, вполне нормальный срок. Не вспоминать же теперь, из-за чего все началось…

Помня о словах Панайотова, я осмотрел несессер. На нижней стороне обнаружил полустертую вдавленную надпись с остатками текста:»…брика, г. Москва». И плюс всякие непонятные артикулы и ГОСТы, так же мало говорившие тогдашнему потребителю, как и цифры на современных штрих-кодах нынешнему; хотя и тогда, и сейчас находились «знатоки», уверяющие, что знают, какая цифра что обозначает…

Внутри лежали Танькины пудры-кремы-помады, брелок с ее знаком Зодиака и… Черт, эта штука как сюда залетела?

Я вынул из несессера темно-желтый лакированный цилиндрик, сделанный из цельного и довольно крупного бамбукового звена со сквозным отверстием у одного конца, просверленным точно поперек оси симметрии. Длина этой штуковины составляла сантиметров двенадцать, диаметр — где-то чуть меньше двух… И десяток маленьких иероглифов одним столбиком, содержащих в себе обращение некоего Дзётиина к своему японскому богу. Вернее, богине Аматэрасу.

Отцовский сувенир с берегов Амура…

Конечно, трудно было предполагать, что именно за ним кто-то охотился — кому нужна ничего не стоящая японская безделушка, пусть даже довольно старая, если в квартиру пришли за золотом и долларами?

До беседы с Панайотовым я, пожалуй, подумал бы так же. Но теперь мне казалось, что эта невзрачная штуковина содержит в себе нечто, чего не не разглядишь невооруженным глазом. «Может быть, у вас было что-нибудь такое, чему вы не могли знать настоящей цены?», — спросил Панайотов. Но бамбук, что в нем особенного, пусть даже этой штуковине и насчитывается лет триста? Не на дело же ради этой трубки идти…

А если что-то и вправду находится внутри?.. И интересно, украли бы ее у нас или нет, если эта штука лежала на месте?

— Что ты там бормочешь? — подошла Таня. Она стояла, прикасаясь своим плечом к моему, и мне, черт возьми, это было приятно.

— Послушай, как эта вещь оказалась в твоей косметичке?

— У тебя совсем нет головы, — сказала Таня. — Помнишь, два месяца назад я собиралась в командировку, и ты просил меня просветить ее на рентгеновской установке… Когда меня наконец туда отправили я и взяла эту штуку с собой… В отличие от тебя, Маскаев, я всегда все помню. Потому и спрятала этот твой талисман-амулет в свой несессер загодя.

Признаться, только теперь я вспомнил: после того, как Лена, прочитав иероглифы и определив, что трубка не китайского, а японского происхождения, сказала, что внутри таких амулетов самураи в старину иногда хранили разные дорогие их сердцу вещи, я попросил Таню, которой светила командировка в тот город, откуда мы уехали в прошлом году, зайти на ее прежнее место работы и просветить эту трубку на предмет содержимого. Командировка все откладывалась и откладывалась, и я со временем позабыл о своей просьбе.

— Что же ты мне сразу не сказала? — спросил я. — Ну, просветила омамори?

— Просветила, представь себе… Только ничего интересного внутри нет — ни металла, ни камней… Похоже, пустышка.

— Но она чем-то залита с торцов. Интересно, насколько ценная эта штучка, кто может сказать? Что если я возьму и аккуратненько ее вскрою? Вдруг это действительно футляр-контейнер? В нем может быть что угодно, даже письменные документы, которые не взял рентген. Представь себе, это же семнадцатый век, или около того…

— Ты знаешь, Андрей, я что-то в это не очень верю. Триста лет, а то и больше… Разве может деревяшка столько просуществовать и не измениться?

— Говорят, сохранились даже части от Ноева ковчега…

— Глупости…

— И книги, еще более древние, чем эта трубка…

— В музеях, без доступа…

— А музыкальные инструменты, Таня? А? Те же скрипки. Амати когда их делал? По-моему, тоже в семнадцатом веке, и на них до сих пор можно играть; они не рассохлись, не сгнили. В рабочем состоянии, словом. А знаешь, почему?.. Лак! Хитиновый лак, который варили из панцирей креветок и всяких прочих сикарак! А восточные умельцы тоже вполне могли знать, что такой лак сохраняет поделки очень долгое время.

— Ну ладно, в это еще можно поверить… И все же, Андрей, может быть, не стоит ее ковырять? А если ты что-нибудь испортишь? Вдруг она стоит целое состояние, а ты начнешь ковырять, и все — только на помойку выбрасывать останется…

— А если внутри все же лежит что-то важное?

— Настолько важное, что из-за него ограбили нашу хату? — скептически покачала головой Таня, несмотря на то, что только сейчас говорила о «целом состоянии». — Нет, тут что-то другое.

— А что именно?

Таня пожала плечами.

Бамбук у меня всегда ассоциировался с отцовскими удочками, на которые мы по выходным дням ловили в Волге рыбу с барж, стоящих на рейде: в отличие от других «воскресных пап», мой отец никогда не таскал меня по зоопаркам и другим подобным местам, традиционно предназначенным для увеселения детей, чьи родители находятся в разводе… Я держал в руке омамори, а перед глазами стоял отец в фуражке с якорем, в полосатом тельнике под наброшенным на плечи старым кителем, с удочкой в руках и с длинной сигаретой «Ява-100» в уголке рта. Я тогда приставал к нему, чтобы он отдал мне трубку с иероглифами, вообразив, что это деталь удилища, и если ее приладить к соответствующему месту, тогда вся волжская рыба — моя… Кстати, надо будет бате позвонить — ему я и так звоню значительно реже, чем матери, да и ее не очень-то балую телефонными звонками… Стоп, а зачем откладывать?

Я позвонил в Казань. Батя в свое время, сделав меня, ушел от матери к другой женщине. Причины расставания мне были неизвестны, но, поскольку сыновья часто повторяют жизненный путь отцов, догадаться не трудно, что произошло между моими родителями однажды… Да и без того я был в курсе, что папаша всегда любил простые мужские радости, которые для хранительниц очага все равно что кость в горле вместе с зубной болью.

— Привет, пап! — сказал я, радуясь, что застал его дома. Летом он, поскольку продолжал работать на судах, неделями не появлялся на берегу. — Как жизнь?

— Да все так же. Скрипим… Когда домой приедешь?

— Не знаю, пап… Дела же.

— Дела, — ворчливо передразнил отец. — Наслышан я о твоих делах. Все спекулируешь?

— Нет, я сейчас менеджером в совместном предприятии работаю. И даже не в торговом.

— На флот не тянет?

Ну что я мог ответить? Тянет, и еще как тянет … Вот только я отлично знаю, что без практики меня сейчас хрен кто возьмет даже мотористом, тем более, что речники переживают на самые лучшие времена — свои-то кадры им сокращать приходится постоянно. И зарплаты не дождешься.

— Подожду, когда платить станут лучше… Там посмотрим.

— Все ищешь, где глубже…

Разговор стал меня раздражать. Батя, очевидно, находился не в самом лучшем расположении духа и был настроен повоспитывать меня.

Тем не менее я, насколько мог, сгладил выступы и шероховатости, а потом завел разговор об Амуре.

— Помнишь, у тебя была такая трубочка, цилиндрик бамбуковый? С иероглифами?

— Что-то не припоминаю…

— Ты еще говорил, что с Амура привез.

— А, было что-то такое… Пограничники знакомые подарили.

— Пап, а ты ничего не путаешь?

— Еще бы я путал! Начальник заставы, майор Кунцев мне ее подарил.

— Ты же говорил, что выменял ее у капитана китайского парохода! «Ветер с востока» номер семнадцать, если я не ошибаюсь.

Отец замолчал. Я почти физически чувствовал, как бьют по карману моих брюк пролетающие минуты — не так уж богато живут менеджеры, особенно недавно ограбленные…

— Папа, ты слышишь?

— Андрей, а почему ты вспомнил про нее? Что-то случилось?

— Пока нет… Но ее опознали, как японский, а не китайский талисман со словами молитвы или чего-то еще. Семнадцатый век, пап. Скажи точно, откуда она у тебя взялась?