Дмитрий Дорничев – Дворник 32-го уровня. Том 12 (страница 2)

— А если посольский заартачится?

— Задержать и слать гонца. Разбирать буду сам, и отвечать, если что, тоже сам.

Ждана, Главова товарища, я послал в саму Строгановку.

— Твоя работа не менее важная. Узнай, как их взяли… и взяли ли. Может статься, никто их не крал, а ушли сами, за чужое золото. Тряси семьи, тряси артель, тряси кабаки на московском берегу… кто в последний месяц вокруг литейщиков вился, кто поил, кто расспрашивал. Что нароешь, шли гонцов вслед всем трём сотням. Авось догонят.

Митрия я оставил в Александрийске за старшего. Парень аж задохнулся, когда услышал… шутка ли, шестнадцать лет, и под тобой двор, тын, караулы. Его возмущение я унял тем, что только ему из оставшихся я могу доверить своих детей и близких.

Это подействовало.

— Сделаю, воевода. Не подведу.

— Знаю, что не подведёшь. Потому и оставляю.

А с собой я взял Иву.

Объяснить это можно было бы просто. Глаз у неё острее, чем у половины моей сотни, а из лука она бьёт лучше меня, и всё это было бы чистой правдой. Вслух я сказал ей коротко: «Собирайся, ты мне понадобишься». Она замерла на полвздоха, будто ослышалась, а потом развернулась и умчалась в дом, не задав ни единого вопроса. Собралась быстрее, чем иной дружинник подпругу подтягивает. Когда я вышел на крыльцо, она уже сидела в седле у ворот с таким лицом, будто дожидается меня тут с рассвета, а глаза у неё горели ярче углей в горне.

— Только уговор, — поравнявшись с ней, сказал я. — Едем мы не забавы ради. В конце этой дороги нас могут встретить стрелы, и слово моё там будет законом. Спорить со мной и геройствовать я тебе запрещаю сразу.

— Да, брат, — произнесла она.

Шли мы быстро. Там, где новый большак уже лёг камнем и гатью, сотня держала рысь без роздыха, и вёрсты преодолевали с большой скоростью. Великая всё-таки вещь — дорога, и человеку, который не водил обозов по осенней хляби, этого никакими словами не растолкуешь. Где большак кончался, мы ныряли на старые тракты, и там начиналась обыкновенная русская езда, с матерком и молитвой вперемешку.

Каждый встречный караван мы останавливали, и с купцами я говорил сам.

Спрашивал всегда об одном. Не попадался ли им по дороге отряд при двух мастеровых, а если не при мастеровых, то просто отряд, чем-нибудь им не глянувшийся. Купцы чесали бороды, вспоминали, божились и разводили руками. Соляной обоз из Русы никого не видал, окромя таких же соляных. Рыбники клялись, что дорога пуста, как их мошна после неудачного торга, и тут же просили замолвить за них слово на заставе. Молодой суздалец с пчелинным воском обрадовал было конными «числом несметным», но по расспросу несметное число усохло до трёх княжьих гонцов и одного попа при них. Так прошёл день, за ним другой и третий. Вёрсты уходили под копыта, а надежда моя таяла с каждым таким разговором.

Ночевали мы по малу… два часа сна у придорожной канавы, смена коней, и снова в седло. Сотня втянулась в этот ход и шла молча… люди понимали, за чем идём, объяснять никому ничего не требовалось. Погоня дело такое, либо ты висишь у беглеца на хвосте, либо гоняешься за собственной тенью. И с каждым пустым днём всё больше казалось, что верно второе… что взяли мастеров вовсе не на эту дорогу, и Богдан или Глав сейчас глотают ту пыль, которую должен глотать я.

На пятый день Бог послал нам тверского суконщика.

Обстоятельный купец, внимательно выслушал нас, потом немного подумал и сказал то, от чего у меня по спине пошло тепло.

— Отряд видел, боярин. Вчера, к вечеру… вёрст сорок отсюда, за Мшагой. Только он не на дороге стоял, а в стороне, в лесу, лагерем. Я бы и не заметил, да у меня возчик глазастый… дым учуял, они его зачем-то под кроной деревьев тихарили. Мы на взгорок поднялись, и увидев, что люди при оружии и броне не стали к ним лезть, и ушли…

— Сколько их?

— Десятка три, никак не меньше. Кони добрые, строевые, не обозные клячи. А телег при них всего две. — Суконщик пожевал губами. — И вот что скажу тебе, боярин… я по дорогам тридцать лет хожу. Купец так не ходит… купцу люди нужны, торг, постой. Разбойник так не стоит. А кто тогда так стоит? Тот, кому самому на глаза попадаться нельзя. В общем, я своим велел шибче ехать и не оглядываться.

Умный мужик. Я велел записать его имя… такой глаз казне пригодится… сунул ему серебра сверх всякого его ожидания и напоследок спросил про телеги.

— Крытые, — подтвердил он. — Рогожа увязана наглухо. И вот ещё, боярин… у костровища ихнего, сторонкой, когда объезжали, возчик мой углядел бочонок водовозный. Большой. Тридцать конных из ручья напьются…

— И что? — спросил я.

— Я этого не говорил, боярин, и надеюсь ты мне этого не припомнишь. Но бочонки с водой такие возят, чтобы заставы объезжать. Они ж где находятся? — спросил он и сам же ответил. — У воды, там, куда купец стоянку сможет сделать. — И ещё тише добавил. — Чтобы мыт не платить (контрабанду, то есть везут).

Вот тут у меня внутри всё и сложилось окончательно.

— Слыхали? — повернулся я к сотне. — День пути. ГОНИМ.

И мы погнали.

Заводные кони, ночёвки по два часа, сёдла, к которым прирастаешь. Сотня растянулась по дороге, я гнал передних и подгонял задних… Трёх лошадей мы за этот гон загнали. Они ложились честно, отдав всё до последнего вздоха, и было мне их жаль по-настоящему, до зубовного скрежета. Только перед глазами у меня в эти минуты стояло совсем другое. Наши мастера у чужой печи, отливающие стволы для тех, кто придёт по нашу душу. Картечь из этих стволов, выкашивающая наши же полки где-нибудь под Псковом. Против такого гибель трёх коней шла ценой малой и почти не считалась.

Ива, к слову сказать, сидела в седле, как пришитая. Роздыха она не попросила ни разу за всю дорогу. Я поглядывал на неё и всякий раз видел одно и то же — упрямство. На короткой ночёвке она свалилась у костра и уснула прежде, чем успела улечься толком, а на подъёме была в седле среди первых, ещё и меня подождала. Григорьева порода, и пусть не по крови, но наша школа, тут ни убавить, ни прибавить.

К вечеру первого дня гона мы вышли к месту, о котором рассказывал суконщик. За Мшагой, в стороне от дороги, лес сохранил следы стоянки. Костёр и впрямь располагался под кронами деревьев. Трава примята десятками тел, вытоптана широким кругом, а по краю поляны набросан конский помёт, ещё сыроватый на изломе. Колеи двух телег уходили от стоянки не назад к дороге, а лесной прогалиной, в обход… и вливались в тракт только версты через две, за поворотом.

— Прячутся, — сказал Фадей, поднимаясь с колена. — След свежий, воевода. Ночь стояли, утром снялись. Полдня у них форы, не больше.

Полдня. После двух суток гона это звучало, как музыка.

— Коней не жалеть, — сказал я. — Совсем.

На второй день гона, за полдень, передовой дозор замахал с холма.

Я вылетел к ним, и с гребня открылась дорога, уходящая вниз, к речной пойме. И по дороге шёл караван.

Две телеги. Всего две… и всадников при них десятка три, никак не меньше. Крытые телеги, рогожа увязана наглухо. Всадники шли плотно, коробкой, телеги в середине: так не возят товар. Так возят то, что боятся потерять.

Десять минут, чтобы надеть брони, натянуть тетивы, и взвести рычаги арбалетов. Проверить, как сабля вылетает из ножен и…

— По коням, — скомандовал я, и сотня за моей спиной пришла в движение без единого лишнего звука.

Десятникам хватило двух жестов рукой, чтобы развернуть конный строй лавой, края вперёд, серпом… чтобы не ушёл никто, ни к лесу, ни назад по дороге. Иве я ткнул пальцем, тем самым говоря ей, чтобы при мне держалась стремя в стремя. Она кивнула и легла грудью к самой холке.

Мы перевалили гребень и тронули лошадей вниз, набирая ход. Расстояние сокращалось… И нас увидели. Караван смялся, вздрогнул, всадники закрутились у телег, сбиваясь в плотное кольцо… и ветер донёс до меня их крики.

И всё моё нутро взвыло разом, в один голос: ЭТО ОНИ!

Глава 2

Ветер дул от них к нам, и потому я услышал сперва чужую речь, а следом, поверх неё, русскую, и от этой русской у меня свело скулы.

— СТРОГАНОВ! Это Строганов, вон он, в середине!

— «Узнали. Ну надо же… польщён, весьма польщён», — подумал я. Выходит, кто-то в этом отряде видел меня. Но додумывать было некогда, потому что от каравана уже сорвались первые стрелы.

Одна врезалась в мой щит, удар пришёлся вскользь, по верхней кромке, и наконечник с визгом ушёл в сторону. Вторая прошла в полуметре. Стреляли с сёдел, навскидку, на такой дистанции попасть можно только чудом. Но чудеса, как известно, случаются, и подставлять под них сотню я не собирался.

— АРБАЛЕТАМИ БЕЙ! — заорал я, привставая на стременах.

И тут же, словно вспышка в голове… ТЕЛЕГИ. Мастера могут быть в телегах, а болт дурак, он рогожу насквозь прошивает и не спрашивает, кто там за ней.

— В ТЕЛЕГИ НЕ БИТЬ! ПО ВСАДНИКАМ! ТЕЛЕГИ НЕ ТРОГАТЬ!

Десятники подхватили, покатили мой крик по лаве… и через два вздоха ударил залп.

— Пах-пах-пах… — защёлкали вразнобой спускаемые тетивы. Стрелять с седла, наскоку, мои учились много и подолгу, и деньги, вложенные в эту науку, нынче возвращались с лихвой. Рядом со мной тенькнул Ивин лук… Она выцелила того лучника, что успел наложить вторую стрелу и снова водил ею по мне… и он выронил лук, схватился за плечо и завалился набок.