Дмитрий Дмитриев – Император-отрок. Историческая дилогия (страница 19)
– Не знаю.
– Видно, еще не перебесился!.. Жаль Настеньку Трубецкую покинуть?.. Так, что ли? Ты думаешь, твои шашни мне неизвестны? Думаешь, не знаю, как ты князя Никиту Юрьевича Трубецкого за нос проводишь? Все я знаю, все знаю…
– Твое знание при тебе и останется, – холодно и спокойно возразил отцу князь Иван.
– А если невеста узнает про твои любовные проделки?
– Наташа и без того все знает, я сам рассказал ей.
– И после твоих рассказов она идет за тебя? – с удивлением воскликнул Алексей Долгоруков.
– Да, идет…
– Или она дура набитая, или уж чересчур крепко полюбила тебя!.. Когда же обручение будет?
– На днях… Государь дал слово быть.
– Государь к тебе благоволит… Только гляди, Иван, крепче держись за государя… Врагов у тебя немало. Князь Трубецкой – первый твой враг.
– Не боюсь я его, не боюсь. Знаю, за что злобится.
– Еще бы не злобиться, когда ты жену у него отнял.
– Не моя вина, если он не сумел сберечь свою жену.
– Ну ладно, это – дело твое, а я за тебя – не ответчик. Об одном прошу: не порти нашего дела и против счастья всей нашей семьи не иди.
– Смотри, отец, не ошибись! Чаешь счастья, не получи несчастья!
– Типун тебе на язык! Ты, как черный ворон, одно лишь несчастье и сулишь, – сердито вымолвил старый князь. – Лучше уйди! Ты только на то и горазд – отца расстраивать.
Проговорив эти слова, князь Алексей Григорьевич оставил горницу сына, сердито хлопнув дверью.
Едва только вышел князь, как ему на смену быстро вошел Левушка Храпунов и таинственным голосом проговорил, обращаясь к Ивану Долгорукову:
– Тебя какая-то дама спрашивает. По нужному, говорит, делу.
– Дама? Молодая или старая?
– Не ведаю, под вуалью не видно.
– И фамилии своей не сказала?
– Не сказала… Твои холопы ее не пускают.
– Прикажи, Левушка, пустить, а сам помедли, не входи, пока не позову.
Спустя немного к Ивану Долгорукову вошла какая-то стройная женщина, богато одетая; ее голова была покрыта фатой или густой вуалью. Не говоря ни слова, она быстро подняла вуаль.
– Настя? – с удивлением воскликнул молодой князь.
– Да, Настя! Не ждал? Удивлен?..
– Признаюсь… Чему приписать твой неожиданный приход?
– А вот сейчас скажу… Дай мне дух перевести! Устала, спешила… – проговорила княгиня Настасья Гавриловна Трубецкая, уже давно находившаяся в близких отношениях с Иваном Долгоруковым.
Князь Иван открыто вел связь с Трубецкой, нисколько не стесняясь ее мужа; по словам его современника, князя Щербатова, он, бывая у князя Трубецкого с другими своими молодыми сообщниками, «пивал до крайности, бивал и ругивал мужа, бывшего офицером кавалергардов, имевшего чин генерал-майора и с терпением стыд свой от жены сносившего».
– Скажи мне, ты все-таки решил жениться на Наталье Шереметевой? – сердито посматривая на князя, спросила Трубецкая.
– Все-таки решил, ведь тебе известно об этом.
– А я-то как же?
– А ты, Настя, при своем муже будешь, – насмешливо ответил Долгоруков.
– Грех тебе, Ваня!.. Меня, женщину, которая тебя так горячо любила, а может, любит и теперь, ты променял на девчонку. Чем она лучше меня? Моложе, только и всего…
– Молчи! Можешь ли ты равнять себя с моей Наташей? Она и ты – ведь это рай и ад. Если, Настя, хочешь, чтобы я слушал тебя, не говори ни слова о Наташе. Она – святая!
– Святая!.. Ишь, что выдумал!.. Святая, пока…
– Молчать, говорю! – крикнул князь.
– Что ты кричишь, злодей? Или драться со мною задумал? Что же, бей меня!.. – И княгиня Трубецкая заплакала.
– Слушай, Настасья! Утри свои слезы, ведь меня не разжалобишь. Не хнычь! Ваших бабьих слез я не люблю… Домой ступай, перед своим мужем-тюфяком плачь, перед ним притворяйся.
– Злодей, еще смеешь гнать меня!.. Теперь я стала не нужна, надоела…
– И то надоела! Знаешь, Настя, расстанемся по-хорошему, друзьями.
– Легко сказать – расстанемся… Я так привыкла к тебе, полюбила…
– Не верю я в твою любовь, не верю. Прежде ты мужа полюбила, а там меня и точно так же другого полюбишь.
– А Шереметеву Наташу ты любишь?
– Изволь, скажу: свою невесту я и любить боюсь.
– Как так? – с удивлением воскликнула Трубецкая.
– Рассказывать про то тебе не буду, ты не поймешь. Одно скажу: слишком чиста Наташа! Ну, прощай, Настя, мне недосуг – к государю надо идти.
– Неужели мы так и расстанемся с тобой, тиран ты мой, мучитель?
– Проститься к тебе, Настя, я как-нибудь приеду, а теперь прощай!
– Хоть немного проводи меня!
– Говорю, недосуг мне. Ну, да так и быть, напоследок, пойдем, немного провожу. – И князь Иван встал, чтобы проводить свою отвергнутую возлюбленную.
Она, заливаясь слезами, опустила свою вуаль и беспрепятственно вышла с ним из его покоев.
Князь вполне равнодушно простился с нею; его нисколько не тронуло горе молодой женщины, и он совершенно спокойно продолжал свой образ жизни, полный веселья, кутежей и даже безобразий. Это веселье происходило не только вне царского дворца, но и в стенах последнего, и в него князь Иван, подчиняясь указаниям отца, втягивал и юного императора. Чтобы всецело ослабить волю Петра Алексеевича и овладеть им, Долгоруковы старались затуманить его мозг жизненным угаром и, несмотря на его крайнюю молодость, познакомить его с такими отрицательными сторонами жизни, которыми непристойно было бы увлекаться и вполне возмужалым людям. Это очаровывало отрока-императора, он охотно поддавался этим «радостям жизни», не замечая страшного вреда их для себя.
Но вот наступил день обручения князя Ивана Алексеевича Долгорукова с графиней Натальей Борисовной Шереметевой. Часа за два до приезда жениха и гостей нареченная невеста сидела в своей богато отделанной горенке в кругу подруг и родственниц. Совсем готовая к приему жениха и гостей, она была чудно хороша в белом обручальном платье из дорогого шелка, шитом серебром и крупным жемчугом, с дивной диадемой из крупных алмазов на голове и с такими же алмазами в ушах и на груди. Однако невеста была задумчива и печальна; когда же ее подруги запели венчальные песни, ей стало еще печальнее, еще скучнее, она закрыла лицо руками и тихо заплакала.
Пелагея Степановна, пожилая вдова-боярыня, тетка графини Натальи Борисовны, заметив эту печаль племянницы, выслала из горницы ее подруг и, оставшись с Наташей одна, спросила ее:
– Что с тобой, светик?
– Печаль, тоска на сердце, тетушка, а с чего – и сама не знаю. И рада бы я, тетушка, не плакать, рада бы не горевать, да слезы сами бегут из глаз.
– С чего бы это? Уж не от сглаза ли с тобой попритчилось? Твоя пора, племянница, не слезы лить, не тосковать, а веселиться да радовать. Жених твой – краса писаная, знатный, любимец государя… Легко сказать!
– От всех одно и то же слышу я, тетушка, все моему счастью завидуют, но от этого счастья у меня больно-больно сердце сжимается. Видно, не перед добром это!
– Полно, Наташенька, полно! Хочешь, позову я подружек и петь их заставлю величальные песни, веселые?
– Нет, нет, не надо, тетушка… С их песен мне еще скучнее становится; похоронными те песни мне кажутся.
– О, Господи, помилуй! Сглазили тебя, Натальюшка, сглазили, моя сердечная! Перестань же плакать! Того гляди, жених приедет, а у тебя и глазыньки заплаканы… Нехорошо!..
В этот момент вбежала Груша, любимая прислужница графини, и поспешно проговорила:
– Едет… Князь-жених едет…