Дмитрий Дмитриев – Дети Рыси (страница 24)

– Я не против,– пожал плечами нойон Арвед. При этом он многозначительно посмотрел на Суджука.

Следом за ним и остальные высказались за то, чтобы Джучибер возглавил посольство к табгарам. Только нойон Кранчар высказал сомнение: негоже мол, что посол должен быть один – не гонец ведь. Большому посольству – и почёт велик! Пусть ещё кто-нибудь поедет.

В качестве второго посла выбрали старейшину Белтугая. За него больше всех ратовал Сурга-Огул, рассчитывая, что тот будет присматривать за Джучибером. Нойон боялся, что в случае удачных переговоров, Джучибер сможет доказать, что он способен удержать поводья власти в своих руках и вполне возможно, что на следующем курултае, что состоится в начале зимы, его всё-таки изберут в ханы.

Джучибер не стал отказываться от поездки к табгарам. Вместо этого он поднялся и поблагодарил собравшихся за оказанную ему честь.

«Ну, погодите! Я ещё вернусь. Осенью схожу вместе с Бохорулом на ченжеров, а там посмотрим» – думал он про себя, кланяясь по сторонам.

Наступил вечер. На небе, отливающем сиреневой, вспыхивали первые звёзды. Над юртами потянулись вверх тонкие струйки дыма. Поднимаясь вверх, они смешивались с туманной дымкой, окутывающей долину Иланы.

Из куреня Суджук-нойона выехал всадник, ведущий за собой двух тяжело навьюченных лошадей. Провожаемый ленивыми, чуть удивлёнными взглядами дозорных он миновал вал и выехал в открытое поле. Это был Кейхат. Оказавшись на просторе степи, он повернул на восход, туда, где далеко за Эрдышой лежали кочевья табгаров, и вскоре его размытый вечерними сумерками силуэт исчез в темноте, накатывающей на долину Иланы ночи.

Глава 13

Зугбир стоял на высокой скале, нависшей над долиной, озирая открывшийся перед ним вид. Овевавший лицо ветер трепал седые пряди его волос. Далеко внизу виднелись стойбища и аилы рода каядов. Курень старейшины Нёкуна, состоящий из двадцати трёх юрт, располагался отдельно от всех, на краю лесного урочища.

Зугбир поправил котомку, висевшую у него за спиной, и широким шагом стал спускаться вниз. Любой, кто увидел бы это со стороны, был бы изумлён, при виде того, как почтенный седовласый старец, словно горный козел, перепрыгивает с камня на камень. Мысль об этом развеселила Зугбира, и он на какое-то мгновение потерял чувство расстояния, едва не сорвавшись в зияющую под ногами бездну.

Спуск с гор не занял у него много времени, да он и никогда не обращал на это внимание, помня старую истину о том, что только суетливый человек отмеряет его. Зугбиру же было всё равно день или ночь, и сколько часов займет дорога или иное дело, за которое он брался.

Такие препятствия, как встретившаяся на пути скала или колючий кустарник не пугали его, ибо он воспринимал их как неотъемлемую часть этого мира, в котором жило его бренное тело. Потому-то ему удавалось преодолевать их легко и непринуждённо, вызывая у тех, кто смотрел на него со стороны, чувство удивления. Таких, как он поклонявшиеся Мизирту тайгеты и орхаи называли святыми отшельниками.

Обычно караульные возле куреней или аилов, встречали его не очень-то приветливо, принимая шамана за бродягу или нищего попрошайку. Мало того, что Зугбир предпочитал обходиться без лошади, совершая свои длительные путешествия пешком, так ещё вид старого залатанного халата и стоптанные дырявые гутулы вызывали у них подозрения. Конечно, это когда у него были хоть какие-то сапоги, так как в большее время года Зугбир предпочитал ходить босиком, научившись у гейрских шаманов впитывать силу земли.

Но на этот раз оба караульных встретили его почтительными поклонами, едва он приблизился к ним на два десятка шагов. Столь необычное поведение воинов объяснялось просто: старейшина каядов Нёкун, что и сам был шаманом, почувствовал его приближение и прислал кого-то предупредить дозорных. Его догадку подтверждали чёткие отпечатки лошадиных копыт на земле, ведущие в курень.

Зугбир махнул рукой, осеняя благословлением воинов, и продолжил свой путь. Нёкун ждал его недалеко от коновязи посреди куреня. Это был кряжистый, пожилой человек лет пятидесяти, с крупной головой, плотно сидевшей на могучей шее. Перо горного орла, увенчивающее его шапку, указывало на его достоинство старейшины.

– Да будет на тебе и твоих родичах благословление Рыси-Прародительницы,– подняв правую руку, приветствовал его Зугбир, остановившись за добрый десяток шагов от старейшины каядов.

– И тебя пусть она не обойдёт своей милостью,– соблюдая обычай, ответил Нёкун.– Проходи, будь моим гостем.

Нёкун встал и показал рукой на свою юрту. Цепкий глаз Зугбира обежал жилище старейшины каядов и на мгновение остановился на увядшем цветке огнецвета, воткнутом в одну из жердин, составлявших каркас юрты. Иной бы не заметил этого, или не придал значения, но Зугбир понял, что Нёкун крепко бережёт свой покой. Незваному гостю тут нечего делать.

Внутри юрты царил прохладный полумрак. Зугбир, оставив свой посох у порога, прошёл и уселся у самого очага.

– Что-то раньше ты не садился возле огня,– заметил зашедший следом Нёкун.

– Времена меняются, и мы вместе с ними,– примирительно ответил Зугбир. Старейшина хмыкнул и уселся напротив него.

– Зачем пожаловал? – спросил он. Спрашивать о деле вот так прямо сходу, даже не предложив положенного обычаями гостеприимства угощения, было грубостью, если не сказать оскорблением. Но и хозяин, и его гость давно знали друг друга и потому не отвлекались на пустопорожние разговоры, ибо оба одинаково умели ценить время и слово.

Зугбир хотел было ответить, но раздавшийся за спиной шорох заставил его насторожиться. В дальнем углу юрты сидела маленькая внучка Нёкуна. Девочка напевала колыбельную, играя в «дочки-матери» с кошкой, которую она замотала в кусок холстины и теперь убаюкивала, пытаясь заставить её спать. Бедное животное мученически таращило свои зелёные глаза, терпеливо перенося всё, что ему было положено в качестве человеческого детёныша.

– Она нам не помешает,– произнёс Нёкун, подвигая чашу с кумысом своему гостю.

– Дозорные предупреждены, цветок огнецвета над входом, ребёнок с кошкой в юрте,– задумчиво проговорил Зугбир.– Наверное, и сыновья в полном вооружении где-то поблизости. Ты мне не доверяешь?

– Что поделать,– пожал плечами старейшина каядов,– это ты верно подметил: времена меняются. Слыхал, как умер нойон буниятов Иргиз-хан?

– Нет, а что?

– Говорят, что он умер от горячки. Прошлой зимой на охоте он погнался за косулей и нечаянно провалился в полынью на Илане, напротив урочища Двугорбой сопки. Хотя за день до этого мы со старейшиной хаберхедов проезжали там по льду.

– Лёд мог подтаять,– заметил Зугбир.

– Это вряд ли,– покачал головой Нёкун.– Вспомни сам, какие морозы стояли всю зиму. Но не это смутило меня, а то, что у покойника почернело лицо.

– Хочешь сказать, что его отравили?

– Нет. Иначе бы знахари сразу бы распознали яд. Шаман, которого призвали камлать над Иргиз-ханом, бежал из его юрты как от степного пожара.

– Во-он оно как…– протянул Зугбир, догадываясь, что имел в виду его собеседник.– Думаешь, что среди нас завёлся ядачи-колдун?

– Я бы так не думал, если бы после этого меня самого дважды не пытались убить. Причём один раз, когда я приехал на похороны Иргиз-хана, с помощью заклятого оберега, подброшенного одному из моих людей. Во второй раз кто-то наслал морок удушья. Простому шаману это не под силу, и потому-то сейчас у меня нет веры никому. Да ведь и ты думаю, наверняка пожаловал ко мне не запросто так…

Нёкун умолк. По выражению его лица Зугбир догадал, что ходить вокруг да около не имело смысла. С ним надо было быть откровенным.

– Я хочу узнать про льдистое серебро,– выложил он прямо в лоб.

– А-а, вот ты о чём,– Нёкун в задумчивости поскрёб подбородок.– Да-а видать нынче многим оно понадобилось…

– К тебе приходил Эренцен? – напряжённым голосом произнёс Зугбир.

– Эренцен? – недоумённо переспросил Нёкун,– он-то тут причём? Хотя понятно,– догадавшись, он покачал головой.– Нет, не он.

– Тогда кто же?

Нёкун ответил не сразу. Он снял висевший над углями очага медный кумган и разлил содержимое по двум маленьким чашкам. Юрту заполнил душистый запах чабреца.

– Тебе, наверное, ведомо, что я посылал людей в Хорол за железом? – вопросил он. В ответ Зугбир утвердительно прикрыл веки.

– Ну, так вот,– продолжил Нёкун, бережно возвращая чайник на место.– Они вернулись ни с чем. Поэтому-то, в конце концов, я не утерпел и поехал сам. В Арк-Орде, на торговом майдане я встретил тайгетского шамана-проповедника по имени Ирахар. Он поведал мне, что залежи гамелита, как они называют льдистое серебро, в Тайгетаре иссякли, а новых никто найти не может. Ещё он поведал о том, что тайна гамелита сокрыта в сделанной из него же дощечке или пластинке. Она волшебная и якобы на ней оживают и появляются знаки-руниры. Не знаю, можно ли верить его россказням или нет, но мне показалось, что он лжёт.

– Он не лжёт,– отозвался Зугбир.

– Вот как? – удивился Нёкун.– Значит, ты тоже что-то знаешь об этом…

– Потому-то я и пришёл к тебе. Чулун рассказал мне, что перед войной с ченжерами вы с ним ковали оружие из льдистого серебра, взятого у Хайдара. И ещё про то, что шаманы приходили к нему, прося оставить немного гамелита для приготовления снадобий, но всё что у него было, пустили в плавку.