Дмитрий Дейч – Сказки для Марты (страница 8)

- И все же, что такое "сдвиг"? Как вы можете охарактеризовать переживания человека, который избежал "сдвига" и получил возможность увидеть происшедшее со стороны?

- Единственная аналогия, которую я теперь могу предложить, - состояние человека под воздействием ЛСД, только ЛСД расширяет восприятие, а мое собственное сузилось до такой степени, что реальность казалась кошмаром. Кроме того, действие препарата когда-нибудь кончается… Вообще эта аналогия уместна только в отношении степени "сдвига", в этом я убедился, когда сам принял ЛСД, еще в России. Честно говоря, до 1971 года мне в голову не приходила идея "сдвига", все было совершенно ясно: я заболел и выздоровел, хотя в действительности "выздоровление" мое случилось только потому, что я перестал оповещать врачей об истинном положении дел. Кроме того, я привык. Наверное, это может показаться чудовищным, но подобное лишь подтверждает мою "нормальность": сумасшедший не способен вернуться надолго к нормальному восприятию (за редким исключением), и в большинстве случаев он отлично понимает, что происходило с ним во время кризиса, я же прожил все эти годы, твердо зная, но поначалу увиливая от признания прежде всего самому себе: в то утро мир изменился, а я остался прежним. Ни тело, ни физические способности, а только сознание и память. Я помнил, каким мир был "до того", и каким он сделался "после".

- Насколько я понимаю, ваши "инаковость", "несдвигаемость" сразу поставили вас в особое положение?

- Мне пришлось притворяться - перед своими товарищами-студентами,

сослуживцами, друзьями, которые как-то постепенно сделались "бывшими", и, наконец, перед самим собой. 7 мая 1971 года стало ясно, что "сдвиг" - явление периодическое, и, хотя после этого я продолжал врать другим, у меня не оставалось более возможности обманывать себя. На сей раз адаптация произошла быстрее и была не настолько болезненна. Убедив себя в том, что это не рецидив безумия, я получил возможность взглянуть на происшедшее с другой стороны. Прежде всего, я ученый и должен был (увы, не в интересах науки, а только в своих собственных интересах) заняться исследованиями, хотя бы для того, чтобы достичь твердой уверенности. В конечном итоге мне не удалось добыть ничего, кроме косвенных доказательств - вроде того, что в дни "сдвига" умирает больше людей. Зато я сумел определить основные показатели "сдвига": изменение эталонов времени, расстояния и массы: килограмм тяжелеет, сантиметр растет, минута сокращается. Сперва я думал, что это мои субъективные ощущения, но позже убедился в обратном. Сумасшествие не принимает в расчет законов физики. Я был здоров.

Нужно уточнить, что меняется не только сенсорное восприятие, я замечаю тысячи несоответствий, которые, однако, без всякого напряжения воплощаются привычными элементами новой картины. Люди, например, стали гораздо многословнее по сравнению с 1949 годом, им стоит гораздо больших усилий придерживаться определенной линии разговора, они тратят вдвое больше слов, и слова эти означают вдвое меньше, вдруг они сбиваются на явную бессмыслицу… Мне кажется, это станет ясно любому, стоит только попытаться проследить внимательно за течением посторонней беседы. Да и я уже не могу вспомнить достоверно, каким образом рассуждал в семьдесят первом, ведь мышление, несомненно, зависит от языка по принципу обратной связи, а язык с тех пор оплошал.

Эмоционально мы тоже проигрываем по сравнению с нами прежними. Я догадываюсь, что мое поведение и манера выражаться иногда выглядят необычно: я сохраняю своего рода отпечаток памяти, негатив, на поверхности которого неразличимы детали, но составить впечатление о композиции целого вполне возможно. Наверное, полной адаптации не происходит вовсе.

- И по этой причине вы стараетесь не привлекать к себе внимания? Вы пытались рассказать о том, что с вами происходит кому-нибудь, кроме меня?

- По этой причине большую часть своей жизни я провел в одиночестве. Пытался ли я? Да, конечно. Понимая, что мой рассказ способен вызвать определенно негативную реакцию, я говорил об этом всего несколько раз в присутствии людей, которым доверял безоговорочно. Однажды мое описание "сдвига" приняли за метафору, попытку философскую или, скорее, поэтическую. Впоследствии я даже опубликовал статью в научном журнале, статью о возможности "сдвига", не указывая, естественно, источника информации. Позже я охладел к возможности просветить окружающих в отношении реального положения вещей. Немногочисленные друзья считали меня немного чудаковатым, а мне самому, несмотря на развитую способность к тому, что я мог бы назвать "сочувствованием", они казались немного… ненастоящими, и даже неправдоподобными.

- Я думаю, у вас появилась масса социальных и бытовых проблем.

- Я предпочитал проводить время в археологических экспедициях. Парадоксально то, что я совершенно необъяснимым образом был способен притягивать к себе людей, сам того не желая. С другой стороны, в семидесятые годы я превратился в нелюдимого и, наверное, неприятного человека. В сочетании с крайней некоммуникабельностью мой магнетизм действовал на посторонних угнетающе. Мне даже приписывали снобизм, но в конце концов все прощали по той причине, что я был специалистом очень высокого класса.

- У вас никогда не возникало желания обзавестись семьей?

- В1976 году мне встретилась девушка, которая хоть и не стала женой, но все же наши отношения продолжались целых восемь лет, я думаю, это было с ее стороны настоящим подвижничеством. Впрочем, мы были похожи. До сих пор я не встретил ни одного человека, настолько похожего на меня. Иногда я задумывался о том, что может произойти с нами во время очередного "сдвига", особенно если мы в этот момент окажемся рядом…

- Подозреваю, что это сыграло не последнюю роль.…

- …в моем решении оставить ее. Вы совершенно правы.

- Скажите, по какой причине вы согласились дать это интервью? Ведь

если бы мы встретились на десять лет раньше…

- Во-первых, я никогда сознательно не скрывал этой информации. После того как мне стало ясно, что сама по себе она не имеет ценности, в том числе и научной, я просто перестал говорить об этом вслух. Во-вторых… мне исполнилось шестьдесят шесть лет, семь из них я прожил в Хайфе, занимаясь исключительно научной деятельностью, но не появляясь при этом "на людях". Я пишу в основном для англоязычных и русских журналов, изданы две монографии, не имеющие, впрочем, никакого отношения к предмету нашей беседы. Короче говоря, я как бы стал забывать о том, что является на самом деле единственно важным. Последний "сдвиг" девяносто шестого года расставил все по местам. Я понял, что следующего не переживу. Бессмысленно знать о "сдвиге", будучи не в силах его предотвратить, но также бессмысленно не знать о нем вовсе. Бу дь я на вашем месте, мне бы такая информация дала не один повод для размышления. Если и есть основания для нашей сегодняшней встречи, то вот они: Вселенная ветшает на глазах, с этим ничего не поделаешь, но об этом можно знать или, по крайней мере, догадываться.

Саспенс

Этой историей я обязан Шаю Бен-Порату, израильскому издателю и поэту. Мы обедали в «Ар-Кафе» на бульваре Ротшильд и говорили о литературе беспокойного присутствия. Я отстаивал прагматичную точку зрения, заимствованную у китайских алхимиков, которую можно свести к тезису о балансе сил в организме (по случаю бегло пересказал даосскую теорию «трёх трупов»). Шай высказался в том духе, что, мол, в готических рассказах нас привлекает не ужасное само по себе, но та степень свободы, которая появляется в результате последующего «прорыва», не сам страх, но то, что «вокруг страха». Выход (пусть даже опосредованный, понарошку) за пределы безопасного пространства на время расширяет действительные границы пространства - видимого и осязаемого.

Я задумался над сказанным и в конце концов попросил привести пример, чтобы окончательно понять что он имеет в виду.

- Посмотрите на неё, - ответил Шай, указывая взглядом в сторону симпатичной секретарши, делившей столик с немолодым бизнесменом в очках, смутно напоминающим актёра Ника Нолте (судя по всему он был её боссом), - и представьте, что за фасадом кукольной внешности скрывается чудовище.

- С лёгкостью, - ответил я, не задумываясь.

Шай бросил на меня взгляд, полный лукавой иронии, поправил очки (жест характерный для него, на мгновение сообщающий физиономии удивительно трогательное выражение) и продолжил:

- Однажды она появилась в приёмной частной адвокатской конторы и предложила свои услуги в качестве секретарши. На самом же деле её интересовал хозяин - преуспевающий адвокат. Она намерена его погубить.

Девушка, о которой шла речь, наклонилась к «адвокату» - на мой взгляд слишком низко, чтобы придерживаться прежнего мнения о природе их отношений. Тем не менее, я решил поддержать игру:

- Тут требуется пояснение: скажем, предыдущая секретарша за несколько дней до этого умерла при таинственных обстоятельствах…

- Вы предпочитаете лёгкие пути, Дмитрий.

- И, кстати, должна быть какая-то разумная причина…

- Причина?

- Она решила его погубить, но почему?

Шай сокрушённо покачал головой:

- «Почему?» - неуместный вопрос, коль скоро речь идёт о монстрах: мы не знаем почему чудовище действует так или иначе, ведь его действия не подчиняются законам логики. Как только поймёте, что речь идёт не о человеке, подобные вопросы перестанут вас волновать. Обратите внимание: с каким аппетитом она ест, как облизывает губы, глядя на партнёра. Разве мы способны понять природу поступков этого существа?