Дмитрий Дейч – Прелюдии и фантазии (страница 24)

Ну разумеется, гитара — скромница, обладает тихим приятным голосом, и если аккуратно прикрыть дверь в детскую, да ещё и... ммм... погромче включить магнитофон или радио. В общем, маму можно сколько угодно обвинять в эгоизме, но и понять её тоже можно. В конце концов, кто из нас, положа руку на сердце, готов признаться в любви к начинающим скрипачам? Особенно — скрипачам-соседям? Не говоря о скрипачах-родственниках — из тех, что репетируют в соседней комнате.

Мотивировала она свой выбор тем, что скрипка — инструмент академический, предназначенный для больших залов и «серьёзных» слушателей, гитара же в её понимании была неким Символом Времени, средством «наведения мостов» — на все случаи жизни: она была хороша и в зале, и в подворотне. Моя мать кое-что знала о выживании евреев в этой стране, и, возможно, обладала даром предвидения: в Советской Армии гитара не раз и не два спасала меня от побоев, а может быть и от кое-чего пострашнее.

Позже она призналась мне, что с самого начала была уверена в провале: отбор в музыкальную школу был очень строгим. В класс скрипки, куда мне всё ещё хотелось до чёртиков, конкурс был терпимым: три человека на место.

Но в класс гитары (как бы подтверждая прагматичные доводы моей мамы) он был просто заоблачным: пятнадцать человек на место.

Я поступил — со второго захода. Первый экзамен — восьми лет отроду — я самым смешным образом провалил: экзаменаторы признали меня годным по всем статьям — они обнаружили у меня сносный музыкальный слух (дело ведь не в том, как ты поёшь, а в том, как слышишь), хорошее чувство ритма (я был способен воспроизвести самую сложную ритмическую фигуру, хлопая в ладоши), единственным — досадным, идиотским, абсурдным — препятствием стала длина моих пальцев.

Выше голову, молодой человек! Приходите через год или два, может быть, к тому времени пальчики подрастут.

Мне было так обидно, что неделю или две после этого рокового события мама была вынуждена ежедневно кормить меня мороженным на завтрак, обед и ужин — стараясь по мере сил унять боль и горечь первого в моей жизни серьёзного поражения.

Когда я, наконец, пришёл в себя после интенсивной пломбиро-терапии, стало ясно: борьба только начинается. Ха! В моём распоряжении — год. Целый год! За год не пальцы — рога отрастить можно!

Мой отец, врач по профессии, относился к этому весьма и весьма скептически: у всех в этой семье короткие пальцы. У меня, у тебя, у дедушки и у бабушки. У мамы короткие пальцы, у её мамы тоже были короткие пальцы.

У мамы её мамы. Короткопалость — генетическое. Врождённое. Большая Круглая Печать, приговор без обжалования — раз и навсегда. Кстати, в подвале соседнего дома открыли секцию юных парашютистов… ну-ка перестань реветь… нашёл причину. Плюнь и забудь.

Он, конечно, ничего не понимал в этом. Мне было искренне жаль его (мне и теперь его жаль).

Вопреки всем и всяческим препонам, я не терял времени даром. Существуют ли специальные упражнения? Гантели для пальцев? Никто не мог сообщить на этот счёт ничего полезного. Я начал с того, что упросил родителей купить резиновый эспандер, перелопатил все энциклопедии, включая «Большую Медицинскую»: «короткое», «короткопалость», «кратчайшее», «корочун». Я растягивал пальцы вдоль и поперёк, мял их, дёргал, выворачивал из суставов. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем. Каждое утро я смотрел на свои огрызки, на свои пеньки, на свои коротенькие барабульки, понимая, что со вчерашнего дня они не стали длиннее ничуть. Порой мне казалось, что словно в отместку за ничтожность всех моих усилий, за мою вопиющую бездеятельность, они — наоборот — изо дня в день становились короче.

И вот, когда я был близок к тому, чтобы признать своё поражение, на горизонте появился крошечный парус надежды. Тем летом я гостил у дедушки с бабушкой, и, разумеется, в первый же день каникул поведал им подробную историю своих злоключений. Дедушка смерил мои пальцы линейкой: Ничего из ряда вон выходящего. Бывали случаи и похуже.

Он положил мою ладошку себе на ладонь — и мне показалось, что вся она целиком оказалась размером с его собственный палец.

Я не знаю, как это делается у вас, людей, но у нас, пришельцев с Альфа-Центавра, имеются четыре Абсолютно Верных патентованных средства для удлинения пальцев. Первые три мы рассматривать не станем. Почему?

Видишь ли, мой пятипалый друг, наша древняя раса, лучшие представители которой бороздили космические пространства уже в те далёкие времена, когда людские племена всё ещё забивали мамонтов и охотились на винторогих козлов, анатомически — тебе ведь знакомо это слово — А-НА-ТО-МИ-ЧЕС-КИ (если нет, загляни в словарь) — весьма и весьма отличается от вашей, поэтому было бы весьма опрометчиво полагаться на те средства из нашего обширного арсенала, которые предназначены только и исключительно для альфа-центаврианцев.

Его манера говорить со мной в духе Паганеля забавляла меня, но приводила в неистовство бабушку, которая обычно кричала из кухни: «Гриша, не лорнируй ребёнка!» Я до сих пор не знаю, откуда взялось это «не лорнируй», в любом случае — на моего героического дедушку эта фраза особого впечатления не производила: он скорбно качал головой, как бы говоря: «ох уж мне эти женщины» и продолжал в том же духе.

Итак, нас интересует четвёртый, самый простой и надёжный способ удлинения пальцев, и состоит он в следующем: ты держишь руки над столом — пальцами вперёд и внимательно рассматриваешь тень, которую они отбрасывают на поверхность стола (желательно — белого, например такого, как этот). Пошевели-ка пальцами, дружок. видишь, тень твоих пальцев тоже шевельнулась. О чём это говорит?..

— ГРИША, НЕ ЛОРНИРУЙ РЕБЁНКА!!!

А теперь пошевели пальцами своей тени… нет, не ЭТИМИ пальцами, а ТЕМИ. Пальцами тени. Теневыми пальцами.

Да, я понимаю, что это непросто — но только потому, что ты до сих пор ни разу этого не делал. Вас этому в школе не учат — вот в чём проблема. чему вас только учат… пошевели, пошевели этими пальцами… воооот… видишь, не так уж сложно… ты можешь… ты это делаешь…

А теперь удлиняй пальцы своей тени. Не нужно больше шевелить ими — просто удлиняй. Как? Откуда я знаю, как? Это ведь ТВОИ пальцы! В смысле — пальцы ТВОЕЙ собственной тени! Смотри внимательно и приказывай им расти, убеждай их становиться длиннее. Проси их. Приказывай им. Это всё. Два раза в день по пятнадцать минут.

А теперь дуй в спальню, мне пора чистить картошку!

Трёх месяцев лета хватило на всё про всё. В сентябре я был зачислен, а несколько лет спустя стал лауреатом всех и всяческих детских конкурсов, но дальше этого дело не пошло: мою короткую музыкальную карьеру испортила зависть, с которой я оглядывался на юных скрипачей, сожалея о единственном и неповторимом шансе, который был утерян — в тот самый день, когда я поступил в класс гитары.

Вечность

Когда я был маленьким, верил, что к тому времени, когда вырасту, учёные изобретут средство от смерти, и я не умру.

Учёные мне представлялись похожими на муравьёв — с большими головами на тонких шеях. В круглых очках — как у Шостаковича. Иные — при бородах. Иные — совершенно лысые.

В своих странных снах наяву я видел их стоящими вдоль длинного лабораторного стола, освещённого сверху множеством ламп.

Иногда они — все как один — поворачивались ко мне и деловито принимались рассматривать, будто я был колбой или лабораторной мышью.

Люди умирали, и учёные складывали их на столы, чтобы ИССЛЕДОВАТЬ.

Временами один или другой принимался кричать «Эврика», но позже всегда выяснялось, что это — ЛОЖНАЯ ТРЕВОГА.

Наконец, учёные находили лекарство от смерти и вручали его мне в виде огромной белой таблетки. Отныне я не умирал никогда, но жил вечно.

Также я грезил о чудесной возможности летать без крыльев, при помощи одной силы воли.

Мячик

Когда-то резиновый мячик был ярко-красным, с тремя жёлтыми и двумя синими полосками: первая — светло-жёлтая — была самой тонкой (я понимал, что это не полоска даже, а разделительная линия, самостоятельного значения не имеющая), за нею следовала синяя, и, наконец, по экватору мяч опоясывала жирная — ярко-жёлтая — полоса. Вращаясь в воздухе, мячик создавал множество спиралей, возникающих словно бы ниоткуда и уходящих в никуда. По малолетству я любил подбрасывать его в воздух и ловить, часами напролёт наблюдая за превращением цветных линий и возникающими в результате свободного вращения эффектами и иллюзиями.

Тридцать лет спустя цвета поблекли, краска кое-где облупилась, но гипнотические спирали и глухой ухающий звук от удара о пол или о стену — никуда не делись. Конечно, за эти годы мяч изрядно сдулся, его можно легко продавить ладонью от стенки до стенки. Но вот что волнует меня: если проткнуть старую резину булавкой и вдохнуть через образовавшуюся дырочку, будет ли этот воздух воздухом моего детства?

Кнопка

Мой дедушка был инопланетянин с маленькой кнопочкой на затылке. Один раз нажмёшь — застынет как вкопанный, не дышит и не шевелится, другой раз нажмёшь — двигается и говорит, совсем как настоящий.

Окружающие ни о чём не догадывались, они шутили с дедом, наливали ему водки, слушали рассказы о Великой Отечественной войне, время от времени дарили ордена и медали — за боевые заслуги (хотя война уже давным-давно кончилась). Один я знал правду.