Дмитрий Дашко – Штрафники 2017. Мы будем на этой войне (страница 57)

Леха левой рукой схватил свою гранату, вскочил, рванулся за парапет, дал очередь, удерживая автомат правой рукой, зажав откидной приклад под мышкой.

— На, бля!.. — отчаянно выдохнул он.

Точность нулевая, но сам факт выстрела позволил выиграть несколько бесценных мгновений.

Делая гигантские прыжки в намеченном направлении, Чечелев, как на грех, споткнулся, шлепнулся, сильно ударившись коленками и локтями. Преодолевая невыносимую боль, заполз за парапет, поднялся на четвереньки, роняя от боли слезы, пополз дальше, стуча по асфальтовой дорожке автоматом и гранатой, зажатыми в руках. Отползти ему удалось метров десять, как вдруг рявкнула пушка бронемашины. Часть гранитного парапета разлетелась на куски, пахнув в стороны облаком пыли, что придало Чечелеву сил и еще большее ускорение.

— Сюда, Студент! Сюда ползи!

Часто моргая слезящимися глазами, Алексей глянул в ту сторону, откуда раздался крик. Там начиналось возвышение, ведущее на так называемую вторую набережную, идущую метров на пятьдесят выше первой — нижней, тянущейся почти у самой воды. С этой верхней набережной сам Чечелев и скатился, когда застрелил Заброднева и двух других.

Понимая, что подняться по пологому склону он все равно не успеет — убьют, Леха отрицательно покрутил головой, давая понять кричащему, что не полезет вверх, шансов спастись — никаких.

— Давай тогда дальше, вдоль парапета!

«Что за урод там?! Чего он орет! — зло подумал Алексей, — опозеры тоже слышат!»

И все же он пополз на четвереньках дальше, в то время как неведомый кричащий открыл огонь из автомата, не позволяя оппозиционерам подняться и преодолеть расстояние, отделяющее их от парапета.

Опозеры открыли ответный огонь уже в том направлении.

Пользуясь моментом, Чечелев успел преодолеть метров сорок и только после этого, убедившись, что появилась возможность, совершил стремительный рывок вверх по склону, все еще чувствуя боль от падения на асфальт.

Каким-то уголочком сознания Леха понимал, что так быстро, особенно в гору, никогда не бегал. Как ему удалось взлететь наверх, он вряд ли смог бы объяснить вразумительно.

Рухнув в какую-то ямку, Алексей уже с высоты своего положения быстро осмотрел открывшуюся перед ним часть нижней набережной и склона, где укрылся тот самый спаситель. Его Чечелев увидел по левую руку от себя метрах в десяти ниже.

Это был Лютый.

Радостью наполнилось сердце Алексея. Он крикнул:

— Лютый! Спасибо! Давай теперь ты, прикрою!

И дал очередь по бэтээру, ни на что особо не надеясь, так как опозеры укрылись с противоположной стороны бронемашины.

Гусев бегал не менее быстро. Оказавшись на одном уровне с Чечелевым, он прополз разделявшее их расстояние, уместился в той же ямке, что и Студент.

Они обнялись.

— Уходим! — распорядился Гусев. — Вон, смотри, бэтээр уже разворачивается. Никак решил к нам приехать по склону. А че, у него получится. Эта махина и не по такому откосу заехать сможет.

Пригибаясь, они побежали в сторону разрушенного жилого дома — в привычное укрытие. Вслед им никто не стрелял, но слышался натужный рокот двигателя БТРа. Видимо, водитель и впрямь решил заехать по откосу наверх.

Пришлось торопиться. Парни ускорили бег. В тот самый момент, когда они нырнули в черное зево подъезда, над кромкой склона показались передние колеса и днище бронемашины, резво вынырнувшей из-за откоса.

— Успели! — выдохнул Студент. — Вовремя ты появился. А я уж думал, хана мне. Вдвоем мы остались, похоже, со всего взвода.

— Да, наверное. Не за хрен собачий положил мужиков, — процедил Гусев.

— Ладно, че ты! Мы свою задачу выполнили. Кто ж знал, что основные силы откатятся так далеко. Надо как-то к ним выбираться. Я тут в теплотрассе двух баб случайно нашел. Они живут в бомбоубежище старом. Хотел там отсидеться до ночи, а потом идти, но передумал.

Чечелев рассказал эту историю, особо упирая на то, что в подземелье света нет, бабы сидят при керосинке сутками напролет. Как они еще не свихнулись от такой жизни, непонятно.

— Слушай, Леха. Надо все же темноты ждать, — вымолвил Гусев, выслушав историю с подземельем. — К бабам мы не пойдем, а идти сейчас по поверхности очень рискованно.

Все это время он смотрел в оконный проем. Перед домом метрах в ста стоял тот самый БТР. Поднявшиеся по склону солдаты укрылись за ним.

— Да, похоже, придется, — согласился Чечелев. — Эти сволочи уезжать не собираются. Что они, тут временный пост решили поставить?

— Хрен их знает, — ответил Лютый.

— Ударился больно, когда бежал, — пожаловался Алексей, потирая локти и коленки. — Вон, даже кровь выступила через куртку, — выставил он локти на обозрение Гусеву.

— Не смеши меня, — проворчал тот. — Тут куда ни глянь — лужи крови, а он свои болячки на показ выставил. И выбрось на хрен эти скальпы! У меня уже приступы бешенства случаются, когда вижу их.

— А знаешь че, Лютый, я ведь больше не хочу их снимать, — задумчиво высказался Студент.

— Да что ты! — притворно поразился Павел.

— Правда. Встретил тут знакомого. Он, прикинь, Митяя битой по башке убил. Хотел Смешного также грохнуть, но тот побежал, и остальные за ним.

Чечелев рассказал уже эту историю.

— Это Митяю за Мишку. Собаке — собачья смерть, — произнес Гусев.

— А вот смотри, скальп Заброди. — Леха показал кусочек кожи на струне.

— Студент! Ты че, в натуре, мое терпение испытываешь?! — взвился Лютый.

— Да ты не врубился. Говорю же, когда снял его, то понял вдруг, больше не хочу этого делать.

— Ну и выбрось эту хрень. Ты ж, как дебил, с ней ходишь. Сколько тебе уже говорили: и я, и другие.

— Ладно, уговорил, — произнес Студент.

Делая над собой усилие, он отцепил струну от брючного ремня и забросил свои страшные трофеи в дальний угол полутемной комнаты, освещаемой лишь из оконного проема.

Наблюдавший за его действиями Гусев усмехнулся:

— Расстаешься с этой хренью, как с богатством каким-то.

Чечелев промолчал.

Замолчал и Павел.

А потом он решился и рассказал о своей боли, терзающей его. О смерти Олеси. О том, что отрекся от Бога. Обо всем, что накипело, давно просилось вон, но не было человека, с кем можно поговорить, а теперь, так случилось, будто само выплеснулось.

— Я верю в Бога, — задумчиво произнес Студент. — Хотя в церковь я еще до войны не любил ходить. Вот не поверишь, даже отторжение какое-то было.

— Странное противоречие — в Бога веришь, а в церковь не ходишь, — заметил Лютый.

— Ничего странного. Для того чтобы верить в Бога, церковь мне не нужна, — ответил Леха. Помолчал и продолжил: — Меня очень сильно раздражает показная набожность так называемых прихожан. По моему мнению, они делятся на несколько категорий. Первая — обиженные жизнью. Вторая — те, кто ходит «на всякий случай», мало ли чего, лучше подстраховаться, лишним не будет. Третья — те, кто отдает дань моде, или как это назвать? Ну, то есть ходят в церковь только по большим церковным праздникам. Четвертая — приспособленцы, то есть служители культа. На кого не посмотришь — харя, как три моих! На таком пахать надо, а он в церкви елейным голоском или пропитым басом молитвы читает, а в перерывах бабкам мозги полощет. Эти старухи — следующая категория. Всю жизнь из-под одного мужика да под другого, а на старости лет спохватились, начали грехи замаливать.

— Что же, по-твоему, искренне верующих нет совсем? — спросил Гусев, с интересом слушая Чечелева. Таким он его не знал. Студент для него всегда был отморозком, тем не менее, вызывающим чувство уважения ввиду его бесшабашной храбрости.

— Есть, наверное, — подумав, ответил Леха. — Но их совсем мало. И все они какие-то пришибленные с точки зрения, так сказать, нормальных людей. Вообще, при слове «церковь» я вижу толпы фанатиков, рьяно рвущихся исполнять Божью волю. Они трактуют ее всяк по-своему, кому как удобнее. И если им не нравится чужая трактовка, эти агнцы Божьи готовы убить во славу Господа всякого, неугодного им.

— Да ты просто воинствующий проповедник! — усмехнулся Лютый.

— Станешь тут проповедником, — согласился Студент. — Вот скажи, зачем мы воюем? Что лично мне или тебе дает эта война, кроме реальной возможности погибнуть или, еще хуже — стать инвалидом? Только не говори мне про долг, Присягу и прочую муть. Давай по-честному.

— Я и сам задавал себе этот вопрос не раз и не два, — задумчиво отозвался Павел. — И ответы вроде как находил, но все они какие-то неубедительные, что ли. И в основном сводятся к этой самой Присяге и прочей мути, как ты это называешь. И ведь понимаю я, что херня все это, а все равно продолжаю воевать, словно зомбированный.

Я полностью согласен с тобой, что эта война и любая другая приносят только несчастья. Ни мне, ни тебе, ни тем же опозерам из простых людей война ничего не дает, кроме увечья, смерти, разрушений, потери близких, здоровья, будущего, в конце концов.

Какое может быть будущее у лежащей в руинах страны? Согласись, это верх глупости — сначала разрушить, а потом восстанавливать. И все из-за чего? Из-за непомерных амбиций кучки политиканов, не поделивших власть и финансовые потоки. У простых людей как ничего не было, так ничего и нет. А именно рядовые граждане, такие, как я и ты, несем на себе всю тяжесть не нужной нам войны. Почему у россиян в головах столько неразберихи и дурости? Я не нахожу вразумительного ответа на эти вопросы. Все какие-то причины и следствия.