Дмитрий Дашко – Штрафники 2017. Мы будем на этой войне (страница 17)
— С контузией в госпитале был?
— Так точно.
— Командовать сможешь? А то смотрю, ты на каждый взрыв кривишься так, будто тебя по голове молотком бьют.
— Так точно, смогу. Это пройдет.
Ротный удовлетворенно кивнул и спросил:
— За что попал?
— За драку. Парня своей бывшей избил.
— Ясно, — снова кивнул ротный. — Это в нашей ситуации ерунда: не самоволка, не дезертирство, не уклонение.
Офицер помолчал и спросил, пристально глядя Гусеву в глаза:
— Разделяешь позицию руководства федеральных сил?
Павел выдержал его колючий взгляд и ответил спокойно:
— Мне все равно. Я и особисту так сказал. Все они одним миром мазаны, что эти, что те. Суки гребаные, грызутся за власть, а простые люди друг другу глотки рвут.
— Да, старлей, непросто тебе придется, — лишенным эмоций тоном ответил бывший капитан. — Надо определяться: либо ты с нами, либо с ними, либо с «махновцами». Про последних разговор отдельный.
— Я привык выполнять приказы, товарищ капитан. А политика не для меня.
— То есть, если прикажут, пойдешь воевать за оп
Его голос оставался абсолютно бесцветным, ни один мускул на лице не дрогнул, и нельзя было понять, что он сам думает.
— Никак нет, не пойду, — ответил Гусев все также спокойно. — Я не проститутка, чтобы из койки в койку прыгать.
— Так, говоришь, не любишь политиков, старлей? — скупо усмехнулся бывший капитан.
— Так точно. Не люблю.
— Кто ж их любит, пидоров этих, — сквозь зубы процедил ротный. — Вон какую кашу заварили, а нам — расхлебывай.
Гусев понял: с Никулишиным он сможет нормально служить, насколько это реально на войне.
— Взвод тебе непростой достался, — продолжил капитан. — Да, в общем-то, вся рота такая. Штрафники, одно слово. Гопоты всякой приблатненной хватает. Уклонисты, дезертиры, самострельщики. Есть и осужденные гражданские из уголовников. В твоем взводе за главного у них Циркач, погоняло такое, а зовут — Селиверстов Валерий Тимофеевич. Уголовник со стажем, из идейных, сидит с малолетки. Мутный он какой-то, себе на уме, на рожон не лезет, держится как бы в тени, сам по себе, как говорится. Остальные с ним заодно. Такие же скользкие типы. Так что ты с ними пожестче. По-другому они не понимают. Если эту кодлу в бараний рог не гнуть, значит, по их понятиям, ты — никто и звать тебя никак. Имей в виду. Ну да разберешься сам.
— Разберусь, — кивнул Павел.
В его прежнем взводе тоже всяких хватало, включая откровенную шваль, так что опыт имелся.
— И самое главное, до сих пор непонятно, при каких обстоятельствах погиб бывший взводный. Нашли убитым. Пули всю грудь разворотили. Он парень лихой был, везде первым лез, то ли орден хотел, то ли смерти искал. С уголовниками не церемонился. Не удивлюсь, если они его… То, что стреляли не в спину, ничего не значит, сам понимаешь. В общем, крути головой во все стороны.
— Спасибо за предупреждение.
— Не за что, старлей.
Глава IX
Циркач
В жизни Циркача бывало многое. Судьба щедро отпускала ему и тычки, и подарки, а он… он плыл по реке под названием жизнь, не задумываясь, что ждет его за следующим поворотом.
И память его хранила многие воспоминания.
В «шестерке» — шестой зоне Краслага [7] зрел бунт. Как нарыв наполняется гноем, так копилось недовольство зеков. Причин тому находилось две.
Во-первых, голодуха. Во многих зонах, не имевших налаженных подсобных хозяйств, начались перебои с питанием, и без того не отличавшимся разнообразием и изысканностью.
Во-вторых, опера накрыли общак [8], что для отрицаловки [9], да и не только, стало серьезным ударом, в первую очередь по авторитету: потерять общак — не кошелек похерить.
Обычно администрация занимала правильную позицию и старалась общак не трогать, неофициально, конечно. Изъятие его — почти всегда бунт. Поэтому между лагерной администрацией и отрицаловкой существовала неписаная договоренность: вы, начальники, нас сильно не прессуете, мы обещаем порядок и необходимое, в рамках разумного, подчинение.
По такой схеме строились отношения почти во всех российских зонах, если не считать «красные», то есть те, где власть администрации практически безгранична. Но и там все не так гладко, как расписывают: именно в «красных» зонах больше всего беспредела в понимании отрицаловки.
Времена изменились. В стране все полетело кувырком. Почему б не воспользоваться случаем да не рвануть деньжат? Наверное, так рассуждали опера, когда решили накрыть общаковскую кассу. В другое время им за это звезды на погоны полагались, отпуска, благодарности в личное дело. А кому сейчас это нужно? Лучше воровские накопления прикарманить, чтобы выжить в неизбежно грядущем голоде и разрухе.
В «сучке» — межзоновской газете с броским и ярким названием: «За честный труд», о начавшейся войне ничего не писали, но слухами земля полнится. И до зоны они доходят, несмотря на заборы с колючкой и запретки [10].
Утро в ИТК начиналось по заведенному распорядку: в шесть утра подъем, вывод контингента на обязательную физзарядку, утренний осмотр, проверка, далее зеки группами со своих локалок [11] шли в столовую на завтрак, потом съем в промку [12], первая смена…
Казалось, это утро ничем не отличалось от других. Но так было лишь на взгляд несведущего человека.
Дежурный помощник начальника колонии старший лейтенант Угольников проходил через локалку седьмого отряда. Локальщик открыл калитку, но не поздоровался, как делал обычно — с показным подобострастием, свойственным заключенным, сотрудничающим с администрацией.
Подобное поведение не понравилось Угольникову, привыкшему к иному обращению. Он бросил колючий взгляд на уголовника. Обычно этого хватало, чтобы охолодить ставшего вдруг заносчивым зека.
Но на сей раз старший лейтенант натолкнулся на жесткий взгляд матерого урки. В душе Угольникова шевельнулось нехорошее предчувствие. Поборов его, он надменно спросил:
— Почему не здороваемся?
— Да пошел ты…
От неслыханной наглости старший лейтенант остолбенел.
Нет, конечно же, ему не раз и не два приходилось слышать подобные, мягко говоря, дерзости от заключенных, не идущих ни на какой контакт с администрацией колонии. Но чтобы от локальщика! Это событие из ряда вон выходящее.
Такое следовало давить в зародыше. Но сделать хоть что-то Угольников не успел.
Из дежурки выскочил лейтенант Карпов по кличке Антрацит, которой его наградили зеки за темный от рождения, как будто очень загорелый цвет лица. Он что-то кричал.
Сквозь порывы метели до Угольникова донеслось:
— Бунт! Бунт в зоне! По телефону… с вышек… доложили!
Ноги у Угольникова стали ватными. Он еще раз глянул на злорадно ухмыляющегося локальщика.
«Да ведь он из отрицаловки! Как его? Циркач! — обожгла вдруг страшная мысль. — А где настоящий локальщик?»
И тут уголовник выхватил из левого рукава телогрейки кусок арматурного прута и врезал им офицеру по голове. Удар был секущим, прошел по касательной, лишь слегка зацепив, вдобавок спасла шапка.
Угольников бросился бежать, слыша за спиной издевательский крик мнимого локальщика:
— Ссышь, начальничек!!!
Еще один удар, теперь по затылку. Дежурный неловко крутнулся на месте и опрокинулся на спину, однако нашел в себе силы пнуть наседавшего урку. В отместку тот наотмашь врезал арматуриной офицеру по ногам, затем еще и еще…
От сумасшедшей боли туманился рассудок. Последним, что успел увидеть старший лейтенант, была зловещая улыбка Циркача. Тот скалился, обнажив темные от чифиря рандолевые [13] фиксы.
Потом резкая обжигающая боль в груди и темнота.
Стоявший все это время столбом Карпов попытался укрыться в дежурке.
Набежавшие отовсюду зеки принялись ломать дверь и выковыривать решетку на окне. Стекло разнесли вдребезги, отчего в дежурке разом похолодало. Отчетливей стали слышны крики и мат беснующихся уголовников.
Пока Карпова спасала решетка. Когда ее выломали, в оконный проем полезли страшные лица, больше похожие на обтянутые кожей черепа.
Карпов вышел из ступора и схватил швабру, которой пользовались шныри, наводя порядок.
— Не подходи!!! Понял?! Назад!!! — кричал он истошно, размахивая своим «грозным» оружием.
— Ну, здравствуй, Антрацит, — недобро выдохнул Циркач, уже влезший в окно.
Ударом штыря он разбил лейтенанту лицо. Тот дико заорал, выронил швабру и упал вслед за ней на пол, захлебываясь кровью.