Дмитрий Дашко – Ротмистр Гордеев 2 (страница 40)

Войдя в буфет, иностранцы невольно поморщились.

Посреди достаточно грязного зала возвышалась стойка с водкой и закусками, возле которой толпились офицеры всех рангов и примкнувшие к ним гражданские чиновники.

В нос шибануло дешёвым спиртом, суточными щами, запахом крепкого табака. А ещё были слышны голоса не слишком трезвых посетителей, которые о чём-то спорили и пытались друг другу что-то доказать, едва не хватаясь за грудки.

— Oh damn[3]! — не сдержался рыжеватый.

— Я будто снова попал на Аляску времён «золотой лихорадки», — усмехнулся Джек Лондон и расчехлил свой фотоаппарат, чтобы сделать пару-тройку колоритных снимков.

— Нам сюда, джентльмены, — Канкрин указал на неприметную дверь в глубине буфета без всяких вывесок, — Неужели вы решили, что я заставлю вас столоваться в таком вертепе?

За неприметной дверью всё выглядело на разительном контрасте с только что оставленным буфетом.

Чисто выскобленные полы, деревянные столы, накрытые белоснежными скатертями, свежий воздух. За перегородкой гудела чугунная плита, возле которой колдовали двое: молодой парень в белом переднике поверх солдатской формы и обаятельный мужественный шатен с усиками и аккуратным пробором в волосах, также в белом переднике поверх офицерского мундира с погонами штабс-ротмистра.

Хорн с Джадсоном узнали офицера-повара. И крайне удивились.

— Господин граф, вы ли это? У плиты и сами… э-э… kashevarite? — Хорн вскинул бровь вверх.

— А что тут такого? Россия удивительная страна: медведи с балалайкой разгуливают по улицам, один граф готовит в офицерской столовой, другой служит вам проводником, — Штабс-ротмистр, которого назвали графом, кивнул в сторону Канкрина.

— Этот рядовой — граф, господин Игнатьев? — снова поразился Хорн.

— Да, и я прекрасно знаком с его отцом. Его прадед был не только боевым генералом в войне двенадцатого года, но и министром финансов при Николае Первом.

— Вау, — только и смог выдавить из себя американец, тогда, как его английский коллега остался стоять с открытым ртом.

— Что ж вы замерли, джентльмены? — удивился Игнатьев[4]. — Как у нас говорят: solovjya basnjyami ne kormjyat. Располагайтесь.

Игнатьев повернулся к Канкрину и окликнул его:

— Господин вольноопределяющийся, помогите накрыть на стол.

Канкрин подошёл к Игнатьеву, как к старому знакомому, пожал руку. Оба тут же перешли на родной русский.

— Рад вас видеть, Алексей Алексеевич.

— Взаимно, друг мой. Станете писать отцу, передавайте от меня привет.

— Обязательно! Он будет рад.

Оба графа споро накрывали на стол: тарелки, приборы, судки со специями, и при этом успевали поддерживать вполне светскую беседу.

— А всё же, Алексей Алексеич, поделитесь, это такая специальная форма работы с иностранными военными наблюдателями — кормить их на убой?

Игнатьев рассмеялся:

— Просто надоели постоянно кислые физиономии от обслуживания в станционном буфете и проблемы с несварением заграничных желудков. Вот и решил взять дело в свои руки. Подобрал у вокзала брошенную чугунную плиту, собрал на паях компанию из нескольких генштабистов и сам встал к плите после окончания рабочего дня.

— Справляетесь? Не очень графское дело…

— Отчего же? Кухонному мастерству я обучался, почитай, с детских лет.

— Ах, да… ваш домашний повар — это же была живая легенда Петербурга.

— Александр Иваныч был учеником знаменитого в своё время на весь Петербург повара-китайца Чоу Вань Мэя. Он мне не раз говорил, что у меня с рождения кулинарный дар. Я частенько забегал ребёнком к нему на кухню, вот и выучился.

— Как же вы всё успеваете? — Канкрина просто распирало любопытство.

— Так я ж не один. Мне помогает Антошка, — Игнатьев кивнул на суетящегося у плиты рядового в переднике, — Представляете, наш бывший домашний поварёнок оказался здесь рядовым в 35-й дивизии. Я добился его откомандирования в моё распоряжение, и дела пошли в гору.

— Вы, Алексей Алексеич, прямо, как мой комэск.

— Гордеев? Доводилось слышать про его подвиги. Необычный человек.

— Это вы верно подметили.

— Вы же иностранцев к нему сопровождаете? — Игнатьев понизил голос.

Канкрин утвердительно кивнул.

— Учтите, гости непростые.

— Господа Хорн и Джадсон?

— Эти само собой, но их спутники журналисты гораздо интереснее.

Канкрин глянул на оживлённо беседующую по-английски штатскую троицу.

— Журналисты как журналисты.

— Не скажите, граф. Тот, что постарше — сэр Артур Конан Дойл. Представляет здесь «The Times».

Глаза Канкрина загорелись:

— Как? Тот самый автор Шерлока Холмса?

Игнатьев кивнул:

— Рыжеватый только значится по документам, как Джон Джером. На само деле, это Уинстон Черчилль, восьмой герцог Мальборо, член Палаты Общин, писатель, журналист и герой недавней войны с бурами.

— А почему не под своим именем?

— Джером — фамилия его матери, американки. Сэр Уинстон, видимо, не хочет привлекать к себе большого внимания. Он представляет здесь «The Morning Post».

— Интересная парочка, — покачал головой Канкрин.

— Третий — не хуже Американский писатель Джек Лондон. Его ангажировал газетный трест Хёрста.

Канкрин с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть. Ну и компанию ему предстоит доставить в их отдельный эскадрон специального назначения. Командир, как в воду глядел, когда ставил ему и Горощени задачу.

Трое британцев и двое американцев застучали ложками в тарелках.

В «игнатьевскую столовку» зашёл Горощеня. Присел рядом с Канкриным, который уже наворачивал куриный супчик.

Хозяин столовой глянул на него, хмыкнул и поставил перед великаном тарелку с двойной порцией. А затем наклонился и прошептал почти в ухо.

— Ты, братец, только до смерти их не заводи, а то мне за них отвечать ещё. Да и люди они, не самые распоследние.

— Нешто я не понимаю, вашбродь, — тихо прогудел в ответ Лихо, — да и от командира приказа не было.

После обильного, а главное — вкусного завтрака, сытые и довольные иностранные наблюдатели и журналисты рассаживались по повозкам.

Ярко светило августовское солнышко. Вокруг кипела жизнь прифронтового Ляояна.

Небольшой караван из трёх повозок тронулся в свою «одиссею».

Город остался позади.

Мистер Джером, он же сэр Уинстон Черчилль развернул на коленях карту и ткнул карандашом в Ляоян, прочертив небольшой отрезок до вычерченной разноцветными карандашами линии фронта.

— Судя по карте, тащиться нам с полтора десятка миль. Полтора-два часа — и мы на месте.

Дорога тянулась, извивалась меж полей. На солнце начали накатывать тучки. Потянуло холодком.

Странная дремота навалилась на иностранцев. Веки словно налились свинцом, а на глазные яблоки будто насыпали песка. Неудержимо тянуло закрыть глаза, чтобы хоть как-то облегчить своё состояние.

Не тянуло в сон только одноглазого великана, ехавшего на телеге с багажом иностранцев, вольноопределяющегося Канкрина, да китайцев-возничих.