Дмитрий Дашко – Ротмистр Гордеев 2 (страница 16)

Скоропадский выставляет дозорные группы, не только впереди и сзади по дороге, но и отправляет нескольких казаков в лес по обе стороны дороги.

К счастью, больше никаких засад. Интересно, это была засада на любое русское подразделение, которое пойдёт по этой дороге, или на нас конкретно? Если второе, значит, у японцев везде есть свои глаза и уши.

Подъезжаю к телеге, на которой вместе с другими ранеными трясётся Коломнин. Вкладываю ему наган в кобуру.

Ротмистр открывает глаза.

— Виноват, господин ротмистр, мой собственный револьвер где-то у вас, а мне не хотелось безоружным встречать врага. Пришлось позаимствовать ваш. Надеюсь, вы не в обиде?

Коломнин не сводит с меня пристального взгляда. Слабо улыбается.

— Николай Михалыч, благодарю, я так понимаю, что именно вам я обязан жизнью?

— Пустое, Николай Петрович. Любой на моём месте поступил бы так же. Вам надо отдыхать, вы потеряли много крови.

Коломнин следует моему совету и прикрывает глаза.

А лицо бледное, много крови потерял ротмистр. Можем и не довезти…

Прибываем, наконец, в расположение нашего полка. Как домой попал, ей богу. Всюду знакомые лица от рядовых бойцов до офицеров.

Передаю команду Бубнову.

— Раненых — в лазарет. Сами — в расположение. Переодеться в повседневное, почистить оружие. Позаботьтесь об обеде для всего личного состава и наших гостей-читинцев.

Старший унтер чешет голову.

— Оно, конечно, вашбродь, разместим и накормим, как самих себя. Только, что у нас там в расположении с провиантом?

— Возьми из моих денег, пошли Кузьму с парой человек на местный базарчик. Скоробуту скажешь — я приказал.

Бубнов козыряет и тут же принимается отдавать команды. А мы со Скоропадским отправляемся на ковёр к начальству.

Глава 8

По пути подхватываем непосредственного командира — комэска Шамхалова. Вид у того мрачнее тучи.

— Ох и натворили ж вы дел с Вержбицким, — вздыхает он.

Если честно, не понимаю, чего с этим прыщом так носятся. Тем более — с предателем. Спрашиваю у Шамхалова напрямую.

— Господин ротмистр, в чём дело? Дался же вам этот урод? Из-за его предательства нас накрыли артиллерией. А если бы мы его вовремя не разоблачили — японцы бы загнали нас в ловушку…

Шамхалов мрачнеет ещё сильнее.

— Николай Михалыч, отвечу по-простому: вам ведь хорошо известна поговорка — не трогай дерьмо, пока не воняет? Ходят слухи, причём весьма смахивающие на правду, что Вержбицкому симпатизировал великий князь Владимир Александрович. В общем, нажили вы себе врага.

Развожу руками.

— Уж извините. Там, под японской шимозой, было как-то не до политесов.

— Не надо, Николай Михалыч! Не вставайте в позу и не стройте из себя обиженного — вам это не идёт. В любом случае я буду на вашей стороне. Надеюсь, моё слово что-то да значит.

Я с уважением гляжу на непосредственного командира. Вот что значит — настоящий офицер, будет горой стоять за подчинённого. Не зря его любят солдаты.

Позитив на этом исчерпывается. В доме, отданном под штаб полка, нас встречает раздражённый донельзя Али Кули Мирза. Смотрю на него с удивлением. Прежде мне никогда не доводилось видеть его настолько злым.

Начинаю доклад, но подполковник обрывает меня на первых же словах.

— Господин штабс-ротмистр! Оставьте описание ваших подвигов для журналистов. Лучше потрудитесь объяснить, что у вас произошло с адъютантом комбрига!

Опять двадцать пять! И этот туда же! И самое главное — всем абсолютно плевать на наш рейд по тылам, про то, что мы с минимальными потерями вынесли туеву хучу неприятеля. К тому же по глазам подполковника вижу, что он просто не верит моим словам.

Ну да… Больше всего врут на войне и на рыбалке. Учитывая сколько японцев мы намолотили, понятен его скепсис. Не каждая бригада столько народа накрошила, а тут полусотня бойцов где-то в неприятельском тылу… Эх, надо было «урезать осетра», как чувствовал — не поверят!

Точно так же не верят или не хотят верить в предательство Вержбицкого. Словно бьюсь в глухую стену и отлетаю от неё как мячик. При этом подполковник абсолютно вменяемый офицер, но вот надо же…

— Значит так, штабс-ротмистр! Вы не оставили мне выбора, — приступает к объявлению вердикта Али Кули Мирза. — Большинство офицеров в полку наслышаны о ваших неприязненных отношениях со штабс-капитаном Вержбицким. Более того, у вас уже был один прилюдный конфликт, который закончился вашим арестом. Но вы зашли слишком далеко!

Лицо подполковника багровеет, глаза наливаются кровью.

— Многие в полку и в бригаде справедливо полагают, что вы воспользовались подходящим моментом и свели счета с господином Вержбицким. Я не имею права глядеть на это сквозь пальцы. У вас есть выбор, штабс-ротмистр.

— И какой? — невесело интересуюсь я.

— Либо вы пишете рапорт о переводе в другой полк, и я его незамедлительно удовлетворяю…

— Либо?

— Суд общества офицеров полка!

Чувствую, как закипаю, и как сжимаются кулаки. Усилием воли беру себя в руки.

— Рапорта о переводе не будет, господин подполковник.

У Али Кули Мирза трясётся подбородок. Он в крайней степени гнева, помноженной на южный темперамент. И всё-таки долг офицера берёт верх над эмоциями.

— Ваше право, Гордеев. У вас был выбор, вы его сделали… Ваш поступок станет предметом для разбирательства в суде общества офицеров полка. Суд состоится завтра, а до него вы, штабс-ротмистр, находитесь под домашним арестом, — заканчивает он, одаривая меня неприязненным взором.

Понимаю, что спорить бесполезно и обречённо вздыхаю.

Шамхалов пытается замолвить за меня словечко, но я даю ему знак — не надо. Будет только хуже. Подполковник и без того на взводе и, если начнём спорить, наломает столько дров — не вывезешь. А я ещё надеюсь послужить в пятьдесят втором Нежинском и принести стране пользу.

Скоропадскому крайне неудобно выслушивать разнос, пусть и в чужой адрес. Он переминается с ноги на ногу. Обычно комполка старается не выносить сор из избы, но тут видать дело зашло совсем далеко, раз мне вставили в присутствии офицера из чужой части.

Вытягиваюсь по стойке смирно.

— Слушаюсь, господин подполковник. Есть находиться под домашним арестом.

— Ступайте! И не вздумайте застрелиться до вынесения приговора!

Вот чего-чего, а стреляться у меня даже в мыслях не было. Не на таковского напали…

Выходим из дома на улицу. И Шамхалову и Скоропадскому неловко. Оба что-то хотят сказать, но не находят подходящих слов.

Первым всё-таки говорит будущий «гетьман».

— Мне кажется ваше начальство несправедливо по отношению к вам, Николай Михалыч!

— Это армия, тут всякое возможно, — спокойно отвечаю я. — Вне зависимости от того, что решит суд офицеров, моя совесть чиста.

— Хотите — выступлю в вашу защиту? — предлагает Скоропадский. — Не знаю, что у вас было с этим пресловутым штабс-капитаном, но я видел, как вы дерётесь с японцами. Уверен, ваши товарищи по полку совершают большую ошибку.

— Благодарю вас! — искренне отвечаю я. — Но это будет излишне. Как-нибудь самостоятельно отстою свою честь перед сослуживцами.

— Уверены?

— Уверен. Но всё равно — большое спасибо! К тому же вам и вашим казакам пора отправляться назад, на фронт.

Он кивает.

— Да, сейчас там горячо. Каждая сабля на счету.

Окидываю его задумчивым взглядом. Ну ведь настоящий русский офицер: умный, храбрый, честный… Какого хрена тебя потом занесёт в «самостийность»⁈ Понимаю, что сначала это был приказ, который ты выполнял с неохотой, но ведь прошло немного времени, ты стал на рельсы и пошло-поехало…

И ради чего спрашивается? Всё равно ведь придётся удрать с позором на чужбину…

Нет, всё-таки история — штука коварная.