Дмитрий Дашко – Москва (страница 15)

В принципе, я не надеялся, что смогу напасть на след, такое даже в фильмах редко бывает, а в жизни и подавно. Та же жизнь приучило к философскому: отрицательный результат – тоже результат.

Я простился с собеседницей, пожелав все благ и процветания ей лично и театру, в котором она служит. Заодно получил от неё несколько любопытных наводок, и сразу же воспользовался ими, откорректировав планы.

Дальше путь лежал в Московский Камерный балет.

И снова всё не слава богу! Тот, кто мне был нужен, оказался жутко занят: проводил репетицию и не собирался заканчивать.

Битый час я болтался за дверью, слыша звуки фортепиано и высокий требовательный голос, изрекающий что-то вроде:

– И раз! И два! Выше ногу, выше, ещё выше! Тянем носочки, тянем…

Я усмехнулся, представив себе, что там творится. На месте балерин я бы уже, наверное, пополам порвался от их растяжек.

Когда меня окончательно достала эта канитель, и я ощутил острый приступ желания плюнуть на хорошие маневры и прервать затянувшиеся занятия, за стеной наконец-то раздалось:

– Так, репетиция закончена. Все свободны.

Томительное ожидание вознаградилось сторицей. Челюсть отпала сама собой, когда мимо пропорхнула вереница практически голых девчонок: никаких тебе классических балетных пачек или платьев, на танцовщицах были телесного цвета трико практически в облипку, которые не скрывали от посторонних малейшие нюансы.

Врать не буду, даже на меня, умудрённого опытом и всякими злачными местами, увиденное произвело впечатление. И ввергло в некоторый культурный шок.

Каюсь, я даже слегка обалдел, гадая: это балет или стриптиз-шоу? Я точно попал по назначению в Московский Камерный балет или ошибся дверью и угодил в какой-то бурлеск?

Да, я давно знал, что нравы в первые годы советской власти были ещё те, куда хлеще тех, что царили в наши девяностые. Стараниями некоторых товарищей обоих полов Октябрьская революция приобрела дополнительное измерение сексуальной и это далеко не шутки. Нравы местами царили, мягко говоря, свободные, тем более в творческой среде, где сам бог обязывает. Народ, а особенно богема массово и с удовольствием раскрепощался от условностей старого мира. В общем, хиппи с их «секс, наркотики и рок-н-ролл» – отдыхают.

До суровых нравов сталинского империума ещё далеко. Советская Россия первой половины двадцатых – просто образец демократии, свободы нравов и либерализма.

Но одно дело слышать об этом, и другое лицезреть собственными глазами.

А посмотреть было на что: девицы хоть и не походили на модельных красоток из будущего, но в целом оказались весьма и весьма аппетитные. Правда, худеньких среди них не было, почти все несколько «в теле», но это скорее в плюс для представления.

Похоже, Камерный балет знал, чем завлекать широкую публику, в отличие от Большого.

Пока я стоял, открыв рот, подошёл невысокий, начавший лысеть мужчина лет тридцати, с широким открытым лицом, высоким лбом и глубоко посаженными глазами.

– Добрый день. Это вы из уголовного розыска? – с недовольной интонацией спросил он.

– Здравствуйте. Да – я из уголовного розыска. Моя фамилия Быстров, – Я показал удостоверение, которое не произвело на деятеля искусств особого впечатления.

Он не испугался, а скорее удивился моему визиту.

– Голейзовский, Касьян Ярославович, – представился собеседник.

Судя по апломбу, явно не последняя величина в нашем балетном хозяйстве. Мне его ФИО ничего не говорили, но не удивлюсь, если бы какой-нибудь искусствовед из будущего замлел бы и хлопнулся в оборок от счастья.

– Руководитель мастерской балетного искусства, а ныне Московского Камерного балета, – продолжил он. – Вы по какому вопросу, товарищ Быстров. Насчёт контрамарок?

– Увы, нет, – признался я. – Всё больше по делам нашим скорбным. Но если позволите – всё-таки задам один вопросик не по делу: а вам не кажется, что ваши балерины… ну, как бы это сказать… несколько не одеты, что ли?

– А вы что – ханжа, товарищ Быстров? – недоумённо протянул Голейзовский.

Я пожал плечами.

– Не знаю. Всё может быть.

– Мне нравится вся честность, – хмыкнул Голейзовский. – Обычно все старательно мотают головой и заявляют, что они точно не ханжи… Что ж, отвечу вам с той же честностью. Спектакль, над которым я сейчас работаю, призван показать зрителю, как прекрасно и одухотворено обнажённое тело. Нагота естественна, она не должна отвлекать от великой мудрости и абстрактности вдохновения. Я называю это эксцентрической эротикой. Надеюсь, вы ничего не имеете против эротики? – вопросительно уставился он на меня.

– Не имею, – заверил я.

– Приятно слышать. А теперь, готов выслушать, что за дело, помимо моих эротических экзерсисов в искусстве, привело вас сюда.

Я рассказал ему о страшной находке. Касьян Ярославович выслушал меня внимательно и под конец переспросил:

– Миниатюрная брюнетка?

– Да. Она пропала… примерно неделю назад, такой примерный срок определил наш эксперт, – подтвердил я.

– Боюсь, что ничем не могу вам помочь, уважаемый товарищ Быстров. Все известные мне брюнетки заняты в моём представлении, и никто из них не пропадал. Да и вы сами могли отметить, что мне импонируют в некотором роде пышечки. Худеньких среди моих балерин нет.

– Хорошего человека должно быть много, – улыбнулся я.

– Это вы верно подметили, – согласился Касьян Ярославович. – У вас ко мне всё?

– Боюсь, что да, – вздохнул я, а потом спохватился:

– Впрочем, кое-что нужно, раз вы всё равно поднимали эту тему. Может найдёте контрамарочку на ближайшее представление? В идеале – четыре…

Голейзовский кивнул.

– Найдём, молодой человек. Для наших органов правопорядка обязательно найдём, причём с лучшими местами.

Покидал я сей храм искусства с непустыми руками, правда, ни на шаг не приблизившись к установлению личности пропавшей балерины.

Надеюсь, Трепалов и парни оценят подарок. А то уже несколько дней в столице, но на культурную программу даже намёка нет. Некрасиво это, неправильно и даже не по-большевицки. Надо приобщать сотрудников к прекрасному.

Если понравится «шоу», свожу потом на него и Настю, когда она приедет в Москву.

Два раза я обломался в поисках. Бог любит троицу. Это произошло и в моём случае.

Балетная школа носила имя незабвенной Айседоры Дункан. Пусть сама «Божественная босоножка», как звали американскую танцовщицу, покорившую мир экстравагантной пластикой и экзотическим костюмом в виде древнегреческого хитона, ещё в мае покинула Советскую Россию вместе с молодым мужем – Сергеем Есениным (разница в возрасте между супругами составляла почти двадцать лет), продолжатели её дела в Москве остались.

Насколько помню, жизнь в Америке у молодожёнов не заладилась. Гений отечественной поэзии заливал тоску по Родине водкой и лупил почём зря свою «Дуську», но это так, к слову. Морального права критиковать великого поэта у меня не было, нет и не больно-то хочется.

Главное, что впереди действительно забрезжило хоть что-то, напоминающее свет в длинном и тёмном туннеле.

Глава 12

Но обо всём по порядку.

Я на ходу спрыгнул с подножки 24-го трамвая, на боку которого была изображена смычка города с селом: мускулистый рабочий пожимал руку крестьянину с длинной окладистой бородой. Добрые люди подсказали заранее где удобнее выходить, и потому мне осталось пройти всего шагов двести к зданию, где находилась школа пластического танца Айседоры Дункан.

Двухэтажный особняк по адресу улица Пречистенка дом 20 ещё издалека впечатлял роскошью и помпезностью в стиле классицизма. Колонны, фальшь-колонны, лепнина, украшения на фасаде в виде грифонов, орлов, львов.

Мимо суетливо, не поднимая головы, пробегали москвичи, для которых эта красота давно стала обыденностью и слилась с общим фоном.

Внутри оказалось не менее роскошно, чем снаружи, хотя первым впечатлением было, что я попал не то в детсад, не то в начальную школу.

Был перерыв между занятиями, из учебных классов высыпали девчушки от пяти до десяти лет, все босоногие и в одинаковых алых платьицах. Будущие примы балета устроили весёлую игру в догонялки, и в коридоре разом стало тесно.

На меня ученицы не обращали ни малейшего внимания, в отличие от суровой бабульки-вахтёрши, преградившей мой путь.

– Товарищ, вы куда? – поинтересовалась она, окинув меня недобрым взглядом. – Посторонним вход запрещён.

– Добрый день! Мне можно, я не посторонний, – усмехнулся я, показывая удостоверение.

Бабулька надвинула на нос очки, пробежалась глазами по удостоверению, потом посмотрела на фотографию, на меня, снова на фотографию и, похоже, удовлетворилась увиденным.

– Слушаю вас, товарищ Быстров, – бабулька аж покраснела от удовольствия, что может оказаться полезной милиции.

– Мне бы с начальством переговорить.

– Кабинет заведующей в конце коледора, – отступила вахтёрша.

Найдя нужную дверь, я постучал и, дождавшись ответа, вошёл.

Меня встретила высокая стройная женщина, даже вернее девушка, примерно моего возраста, если быть точнее – ровесница настоящего Георгия Быстрова, в длинном, струящемся до пола красном платье, стилизованном не то под тунику, не то под хитон. Больше всего в ней привлекали внимание большие, умело подведённые карие глаза.

Выразительностью они чем-то напоминали взгляд Мэри Пикфорд, чьё изображение на афишах синема, преследовало меня практически по всей Москве.