Дмитрий Чайка – Заложник (страница 5)

В общем, на этот вопрос я внятного ответа так и не нашел, зато вспомнил еще один занятный факт, который в свое время прошел мимо внимания Бренна.

Почему все, кто в пятом классе и младше, набраны из аквитанов, кадурков и битуригов? — опять задумался я. — Все эти племена — соседи, они живут на юго-западе Кельтики, и тоже издавна враждуют. А из эдуев, арвернов и аллоброгов уже три года как заложников не берут. И на каникулы отпускать стали, хотя раньше о таком и подумать было нельзя. Мы что, внезапно приличными людьми стали? А когда успели? Что случилось три года назад? Да ничего не случилось, я же дома тем летом был. Год как год, даже малого набега не случилось. Ну, разве что чечевица тогда не уродилась.

Вообще, я внезапно осознал, что понимаю окружающую жизнь чуть менее, чем никак. Я вижу, как она пролетает мимо, но смысл происходящего от меня ускользает. Кругозор шестнадцатилетнего выпускника гимнасия оказался едва ли шире, чем у илота, государственного раба. Или у воина-лимитана из пограничного замка. Или у гребца на купеческой галере. Короче, Бренн оказался дурак-дураком, каковым и полагается быть юному кельту, который вскоре получит красивый диплом об окончании гимнасия, квадратную шапку с кисточкой и могучего пинка под зад. Он должен вернуться в свою родную Бибракту, или в любую другую дыру Кельтики, и там скакать по праздникам вокруг священного дуба, постепенно забывая, как именно приличный человек должен вытирать задницу. Собственно, его… и мой дядька по матери и еще десяток всадников именно так и делают. Они тоже когда-то закончили этот гимнасий.

С этой жизнеутверждающей мыслью я смежил усталые глаза. Завтра выходной, день Великого Солнца, а значит, нас отпустят в город, где мы сможем погулять и с толком потратить родительские драхмы. Гимнасий для Массилии — градообразующее предприятие, четвертое по важности после порта, рынка и борделей в Веселом квартале. Здесь по большей части учится народ небедный, и я в том числе. Батюшка мой — великий друид племени эдуев, и нищим он отнюдь не был. Напротив, он очень богат. Милостыню он не раздает, здесь это не принято. Ежели такой бродяга в наших владениях появится, его мигом к делу приставят, надев на шею рабский ошейник. Или продадут… У нас с этим быстро. Никакой умиротворяющей пасторали в Кельтике и близко нет. Волчья жизнь по волчьим законам. А еще к отцу со всех земель едут страждущие за советом, прорицанием и судом, наполняя золотишком и без того немалую казну рода.

— А ведь настоящим друидом мне уже не стать, — подумал я в который раз, но сегодня почему-то не испытывал по этому поводу ни малейшего сожаления. — Ученичество двадцать лет длится. Да я помру раньше. В Сиракузы уеду, с Эпоной вместе. Не хочу больше навоз нюхать. Я ведь помню родную Бибракту. Это уютный, симпатичный городок, но тоскливый, как посиделки старых дев. Всего веселья там — мордобой на чьей-нибудь свадьбе, поход за коровами в земли арвернов, секванов или битуригов, и пьянка с другими всадниками, где громогласное вранье льется рекой. Не хочу туда возвращаться! Значит, теперь дело за малым: нужно красный диплом получить. Красный диплом? Красный диплом!!! Нет, ей-богу, царь Эней, земляк, ты умер почти тысячу лет назад, но ты все еще жжешь! Хотя, признаться, когда наизусть учил проклятую Энеиду, я тебя всем сердцем ненавидел. И все твои двенадцать подвигов тоже. Как там? Царь Эней и Спартанский лев. Царь Эней и Стимфалийские птицы… Кстати, разве Энеиду Гомер написал? Вергилий вроде… Стоп! Откуда возьмется Вергилий, если римлян тут и в помине нет?

Ответить на свой последний вопрос я так и не успел. Я попросту заснул, провалившись в бездонную черную пустоту. День сегодня был на редкость тяжел.

1 Палестра — площадка для борьбы, часть гимнасия. Она представляла собой квадратный двор, окруженный портиком с колоннадой.

2 У кельтов(галлов) приданое за невесту давал жених. Причем давал не отцу жены, а ей самой, как вклад в имущество будущей семьи. При разводе женщина получала половину. Автор от всей души сочувствует несчастным галлам и глубоко порицает этот варварский обычай.

3 Педотриб — «тренирующий ребенка», тренер в палестре.

4 Сохранилась ваза с рисунком, где боец выдавливает противнику глаза. Это была осуждаемая практика, но она встречалась повсеместно.

Глава 3

Выход в город нужно было еще заслужить, но поскольку залетов за нами не числилось, и двоек тоже, то мы сдали господину ментору поясные ножи, а он взамен надел нам на шеи ученические жетоны, после чего равнодушно отвернулся. У него тоже выходной, он тоже человек. Жетоны нужны, чтобы городская стража не перепутала гимназистов с обозниками, что привезли шерсть на рынок и заблудились по незнанию. Пьяные кельты в Веселом квартале — это, если так можно выразиться, здешний мем и абсолютный аналог стихийного бедствия. Мой народ удержу в развлечениях не знает, а поскольку нравы в кельтских деревнях довольно строгие, то, попав сюда, на улицу Сопливую, загулявший купец или приказчик обычно спускал подчистую все, что у него с собой было. Надо сказать, Сопливой улица называлась вовсе не из-за неизвестного здесь риновируса, а по куда более прозаической причине. По той самой, ввиду которой осторожный паренек Бренн до сих оставался девственником. Боялся подцепить срамную болезнь и имел для этого все основания. Девки в Веселом квартале работали подневольные, поточным методом обслуживая матросню, приплывшую со всех концов Великого моря, и даже из-за Океана.

— Океана? — я остановился, отчего удостоился недовольного взгляда парней.

Да тут же Америку открыли. И называют ее прямо так — Америка. Купцы поставили пару форпостов на Юкатане и меняют там золото, зеленый камень, драгоценное дерево и какао на все подряд, от тряпок и бус до ножей и железных шлемов. Почему пара форпостов? Да потому что не надо больше, цивилизация в Мезоамерике пока чахлая. Там джунгли, места гнилые, а дорога в Индию у нас проходит через Великий канал, перец именно тем путем везут. И не только перец, но и корицу, шелк, нефрит, изумруды и опалы со Шри-Ланки. А хлопок и сахарный тростник уже давно в Египте выращивают, в Ливии, и на Сикании немного. Потому-то и трансатлантической работорговли в Автократории нет. Египтяне и так пашут как муравьи, за еду и огромное человеческое спасибо. Ух ты! Сколько я всего знаю! Ну, точно Бренн не дурак. Ментор прав был.

— Да что с тобой? — недовольно спросил Клеон. — Ты, братец, странный какой-то последнее время. Пошли быстрее, а то всех красивых разберут.

— Я туда не пойду, — отчаянно замотал я головой. Вид здешних прелестниц бросал меня в дрожь.

— Она тебе все-таки дала, — понимающе оскалился Клеон, показав кривоватые зубы. — А такая недотрога с виду. И не скажешь даже.

— Эпона — девушка достойная, — ледяным голосом отчеканил я. — Не было у нас ничего. И быть не могло. Понял?

— Эй, красавчик! — приглашающе махнула рукой бабенка, стоявшая на крылечке. — Иди, я тебя приласкаю. Я же издалека вижу, ты как факел горишь. У меня на такое глаз наметан.

— Сколько? — спросил я.

— Три обола, мой сладкий, — довольно оскалилась она.

— Меньше, чем за статер я с тобой не лягу, — отчаянно замотал я башкой. — Копи деньги, яма отхожая.

Ватага моряков тирцев, обвешанных амулетами бога Мелькарта, захохотала в голос, тыча в побагровевшую бабу. Старший, крепкий мужик, заросший густой бородищей, ржал гулким басом, заткнув большие пальцы за широкий алый кушак. Мои друзья хохотали тоже, хлопая себя по ляжкам и неприлично повизгивая. Я уже говорил, кельты — народ простой. Нам палец покажи, мы и смеемся.

— Ах, ты говнюк! — взвизгнула баба. — Убей тебя гром! Пусть твой мужской корень превратится в гадюку и заползет тебе в брюхо! Пусть хозяйка Бастет покинет твой дом! Пусть твою тощую задницу возьмут десять пьяных фиванцев! Чтоб тебе пусто было, мужеложец дырявый! Дикарь косматый! Немочь бледная! Убей тебя лихоманка злая, козий ты выкидыш! Нехороши мы тут для тебя? Так чего ты сюда пришел, чистоплюй вонючий? Иди к белошвейкам, раз такой богатый!

— А что, это идея, — переглянулись парни. — Пошли в ткацкую слободу. Там вдовушки приличные есть. У них точно по десятку матросов за день не бывает.

— Я погуляю, — поднял я руки. — Хочу город посмотреть. И в Обжорный зайду. Что-то пузо шашлыка требует.

— Брат, — Нертомарос потрогал мой лоб. — Ты в этом городе вырос. Тебе уезжать отсюда скоро. Чего ты тут не видел?

— Да ничего я тут не видел, кроме рынка, дешевых шлюх, ярмарки и ипподрома, — усмехнулся я. — Как и вы, парни.

— Ну иди, — задумчивым взглядом проводил меня Клеон. — Странный ты стал какой-то, Бренн. Как будто подменили тебя, — он похлопал себя по карманам. — Ох, парни! Я кошель забыл. Сбегаю и догоню вас.

Я пошел по улице, впервые разглядывая Массилию по-настоящему. А ведь хороший город, куда больше и красивей городов кельтов. Гимнасий стоит недалеко от порта, потому-то шлюхи и селятся поближе к основным потребителям своих услуг — к морякам и богатеньким мальчикам, томимым плотью. А за этим кварталом, оказывается, столько всего…

Я вышел на улицу Приморскую, которую здесь называли Косая гавань. По непонятной мне причине у всех горожан Талассии шло негласное соревнование с собственными властями. Власти придумывали благозвучное название, а жители меняли его на свое, нипочем не желая употреблять всуе то, что написано на табличках, намертво прикрученных к домам. Чем гаже было это название, тем большей гордостью надувались те, кто там живет. А к употреблявшим название официальное относились с жалостью, как к убогой деревенщине. Почему так случилось, никто не знает. Говорят, так еще с незапамятных времен повелось, а названия улиц привезли с собой переселенцы из Энгоми, основавшие тут колонию.