Дмитрий Чайка – Храмовый раб (страница 13)

— Да уж, эну Хутран. Теперь я понял, что вы имели в виду.

Ночью, гоняя в уме события сегодняшнего дня, Макс не мог понять, что он упускает.

— Что-то тут важное произошло, а я не могу понять, что. Да что ж такое, не усну теперь. — Он ворочался и ворочался, пока не подскочил, как подброшенный пружиной.

— Бинго! Ахемен! Александр Македонский завоевал Персию, где правила династия Ахеменидов. И в том богомерзком фильме «Триста спартанцев» Ксеркс был из той же династии. Неужели он? А вдруг не он? Имя не самое редкое у персов. А пусть будет он! Он ничем не хуже остальных. — И Макс уснул, понимая, что план будет, и будет очень скоро.

На следующий день, составив в уме за время пешего перехода конспект разговора, он решил подойти к Ахемену. Цена вопроса была высока. Палками можно было не отделаться, тут жизнь на кону стояла.

Он нашел Ахемена, и обратился к нему:

— Господин, прошу удостоить меня разговором.

— Что тебе нужно раб? Я мало заплатил?

— Нет, господин. У меня есть для вас важная информация.

— Говори.

— Не здесь. Никто не должен слышать.

Они отошли в сторону и Макс, набрав воздуха в грудь, начал:

— Это очень важная и очень дорогая информация.

— Что ты хочешь, раб? Пока ты заслужил только оплеуху, тратя мое время.

— Цена велика, господин. Информация так важна, что я должен просить вас поклясться, что никому не скажете.

— Клянусь. Называй цену.

— Моя свобода, доля в добыче и место рядом с вами.

— Ты сошел с ума, раб? Что такого ты готов мне сообщить за такое требование? Грядет пришествие бога Энлиля на землю? Или снова будет всемирный потоп?

— Ассирийцы нас разобьют вдребезги.

— Откуда ты это знаешь?

— Великий жрец Нибиру-Унташ-Лагамар говорил с богами. Ему было видение. Я подслушивал, когда он говорил об этом.

— Вот как? Война есть война. Это все?

— Нет, господин. Второе видение было о том, что если я буду рядом с вами, то вы станете князем в своей земле.

Воля богов была делом серьезным, и прямому, как рельса, персу и в голову не могло прийти, что кто-то может шутить такими вещами.

— Если ты говоришь правду, то твоя цена справедлива.

— Это не все, господин.

— Говори.

— Нам понадобятся деньги, много денег. Что за князь без казны?

— И где же мы их возьмем?

— Тут есть походная казна, а в самом войске будет еще больше.

— Ты что, скотина, предлагаешь мне ограбить своего командира? Да я тебя зарежу прямо сейчас.

— Я предлагаю ограбить ассирийцев, — сказал обтекающий потом Макс. Если они победят, то серебро достанется им.

— А ведь и правда, — Ахемен глубоко задумался. — Украсть у ассирийцев не зазорно. Правда, наш светлый царь может быть другого мнения, но ведь, если он проиграет битву, значит боги от него отвернулись. А если мы останемся живы, и серебро достанется нам, то значит боги на нашей стороне. А кто я такой, чтобы спорить с богами?

Макс пришел в дикий восторг от этого образца формальной логики, потому что аргументы, которые он готовил, были намного слабее, чем то, что выдал неграмотный наемник.

— Вы уже начали говорить, как настоящий князь, господин, — восхитился он. — Так мы договорились?

— Да, мы договорились, — сказал Ахемен, не добавив обычного обращения «раб».

Следующие дни пролетели быстро. Доктор Шимут показывал Максу, как накладывать шину на перелом, а Макс показал доктору, что для того, чтобы нога срослась прямо, надо вырубить больного настойкой белладонны (а она была тут в ходу), и максимально вытянув ногу прямо, жестко ее фиксировать досками и бинтами на один сустав выше повреждения. Доктор показал, как делать трепанацию имеющимся инструментом, и, в свою очередь, внимательно следил, как Макс кипятит бинты, пользуется чистой водой и наотрез отказывается замазывать рану свежим верблюжьим навозом. А уж пропитанная гноем тряпка, которую до этого обмакнули в соляной раствор и засунули в рану, стала для Шимута настоящим откровением. Он даже опустился до богохульства, предположив, что нагноение — это не злые духи, поселившиеся в ране, а что-то еще, имеющее отношение к нашему миру. Но, будучи человеком осторожным, никому об этом не сказал.

И вот цель похода была близка. Пара человек погибла в пути, несколько сломали ноги и остались в селениях по пути. Пятеро подцепили кишечную инфекцию и маялись животами. В целом, переход прошел весьма успешно.

На горизонте показались стены Суз, и войско, приободрившись, пошло веселее, надеясь, что уже вечером будет развлекаться с местными шлюхами. Так и получилось, и вечерний лагерь был разбит у стен города. Рядовые воины ставили палатки, а знать поехала в столицу и осталась ночевать там.

Макс, поделав все положенные его рабским статусом дела, лежал на подстилке и смотрел в непривычное звездное небо. Рисунок созвездий тут был несколько иным, чем в средней полосе России, но Полярную звезду Макс нашел без проблем. Он размышлял над состоявшимся разговором. Макс выяснил, что наемники-персы были исключительно честными и отважными ребятами. Лгун у них вызывал чувство, которое нормальный человек в наше время испытывает к педофилу. Поэтому в их среде никто и никогда не врал, соблюдал однажды данное слово, в связи с чем не было необходимости в письменной фиксации договоров. Рабство у них носило архаичный характер, и раб, по сути, был младшим членом семьи. Роскошь и изнеженность они презирали, равно как презирали трусов. За убийство родственника полагалась кровная месть, а убийство посла приравнивалось к оскорблению богов. Не случайно, в упоминаемом уже мерзком опусе «Триста Спартанцев», царёк Лакедемона, убивший послов Персии, получил в ответ полноценный поход Ксеркса, превратившего всю Грецию в головешки. Ксеркс вроде бы ту войну проиграл, но поскольку он не знал об этом, то спокойно ушел в свои владения, нагруженный добычей и рабами, и был зарезан в собственной постели через десять лет. Персидские юноши, годам к шестнадцати, уже умели прицельно стрелять на полном скаку, повернувшись на 180 градусов назад, точно отмеряя тот момент, когда в воздухе зависнут все четыре копыта лошади. Как они это делали, для Макса осталось загадкой. Насколько он понял из косноязычных объяснений воинов, тут ничего сложного не было. Десять лет практики и сто тысяч выстрелов, начиная с детского возраста. И вуаля, ты лихой конный лучник.

— Ну как же так, — грустил Макс. — Любой прыщавый задрот, попавший в магическую вселенную, тут же получал все на блюдечке от поджидающего его волшебника и начинал крошить врагов сотнями, даже не думая проблеваться от первого увиденного в его задротской жизни трупа.

Макс как-то попробовал метнуть камень из пращи, но результат получился столь убогим, что воины позвали товарищей, чтобы оценить невиданное зрелище. Они заставили Макса повторить на бис, а увидев, как камень попал в голову верблюда, стоявшего вообще в другой стороне от мишени, начали истошно хохотать, переходя на повизгивание. Дошло до того, что стали делать ставки на то, в какую сторону полетит камень, и полетит ли вообще.

Про копье вообще речи не было. Как-то раз лагерь посетил сам командующий Нергал-Нацир, «яростный в бою» и провел показательное выступление.

Высокий и мускулистый военачальник взял шест и вызвал на бой любого желающего. Из десятка добровольцев Адда выбрал ничем не примечательного мужичка лет тридцати, копьеносца храмовой стражи Аншана. Бойцы стали друг напротив друга, примеряясь к шесту, и изучали друг друга, выискивая прорехи в обороне.

Они сделали круг, осторожно переступая ногами и проводя пробные уколы в сторону врага. Вокруг шумели и орали, подбадривая каждые своего. В рядах делали ставки. Копьеносца тут хорошо знали, он был признанным мастером. Бойцы кружили так несколько минут, сухо стуча шестами. Они делали обманные движения, лихо меняя траекторию оружия, затем проводили сдвоенные удары голова-живот, или пытались обозначить подрезку сухожилий ног. Командующий обозначил укол в голову и тут же, сделав резкий поворот шеста, попытался подсечь колено передней ноги. Но не тут-то было. Солдат сменил ведущую ногу и, шест просвистел в воздухе. Нергал-Нацир, которого чуть не повело в сторону инерцией оружия, резко уклонился от летящего в незащищенный бок тупого конца. Перехватив оружие рукой, он дернул его на себя и нанес могучий удар ногой прямо в живот копьеносца. Тот упал, ловя ртом воздух, а командующий обозначил удар копьем в незащищенное сердце. Толпа неистовствовала.

Нергал-Нацир поднял руку солдата, как в боксерском матче, и проорал:

— Тииихооо! Он почти достал меня, и он лучший из всех, кого я видел. За это я дарую ему вот этот щит и копье. Слуга вынес на всеобщее обозрение богато украшенный щит и отличное копье с длинным железным наконечником, пригодным как для укола, так и для нанесения режущих ударов. По местным меркам, подарок был царским.

Ошалевший от такого счастья воин вцепился в подарки, восторженно взирая на военачальника с видом накормленной дворняги. Войско бесновалось, славя такое доступное и щедрое руководство, а Макс, с высоты своего жизненного опыта, оценил проведенную пиар-компанию.

— Вон оно как тут работает. Показал силу, показал щедрость, и они твои. Народ тут незамутненный, даже не поняли, что подарки были заранее приготовлены. — думал он. — Но мастерства самого Нергал-Нацира это не умаляло. Мужик со своим копьем мог в цирке выступать.