Дмитрий Чайка – Град на холме (страница 11)

— Стоять! — ревели десятники на всякий случай. — Стоять, сучьи дети!

— Стрелки! — крикнул я. — По готовности! Бей!

Бах! Бах! Бах! Бах!

На поле раздались беспорядочные хлопки, а с колесниц, что приблизились на сотню шагов, вразнобой посыпались и возницы, и знатные всадники. Белыми облаками удушливого дыма заволокло наши ряды, и я поморщился. Дымный порох есть дымный порох. Другого нет.

— Пики опустить! Упор ногой! — это уже проревела труба.

Первый ряд воткнул подток в землю, а потом наклонил древко под углом, прижав его стопой. Второй ряд уронили наконечники вперед, образовав непроницаемую железную завесу. Для третьего ряда у меня пока людей нет.

— Все, им хана, — сказал я сам себе, видя, как уцелевшие всадники закладывают крутую дугу. Теперь они должны по сценарию проехать вдоль строя и растерзать его копейными ударами. Только вот не выйдет у них ничего. Мои воины обряжены в железо, а наши пики куда длинней, чем у них. Ах да! Стрелки со штуцерами спокойно перезаряжаются и, стреляя в упор, выбивают кавалерию думнонов одного за другим. Тех, кто все же подъезжал слишком близко, били пиками. Осиротевшие кони растерянно скакали по полю, а то и вовсе останавливались. Те же возницы, что теряли всадника, героев из себя не корчили и отважно уходили в тыл своего войска. Семнадцатилетние мальчишки-пикинеры стояли недвижимо, сбивая с колесниц знатнейших воинов, искуснейших бойцов. Не помогало им это искусство против стального ежа, в которого уперлись их колесницы. Гордые всадники вчистую проигрывали бывшим рабам, спины которых еще не зажили после палок десятников.

— Пехота пошла, — повернулся ко мне Агис, когда случайно уцелевшие аристократы ускакали прочь, отдали коней слугам и встали в общий строй.

— Пушки и стрелков выводите, — скомандовал я, и над полем разнесся еще один сигнал.

— Скуси патро-о-он! — разнеслось по рядам.

Все пять моих пушек, снаряженных картечью, и полторы сотни стрелков грянули залпом, когда думноны подошли на восемьдесят шагов. Страшное зрелище предстало моим глазам. Десятки людей смело этим залпом, а там, где прошла картечь, в шеренгах зияли прорехи, словно неведомый зверь вынырнул из травы и откусил кусок огромной пастью. Думноны еще держались, но еще один ружейный залп последовал незамедлительно. Мы не использовали шомпол, прибивая пулю ударом приклада в землю. Оттого-то второй залп грянул на пятидесяти шагах, уложив еще человек сто. И тут они дрогнули.

Строй смешался, и храбрецы, разодевшиеся на войну как на праздник, развернулись и побежали что было сил. Зря они это сделали, потому что им в тыл уже выходило три сотни конницы, которую вел Акко. Я видел его издалека. Он тоже в позолоченном шлеме, в пурпурном плаще, и палит из четырех пистолетов по очереди. Есть у него такая привилегия, как у начальства. Разряженное оружие он сует в седельную кобуру, а сам тянет из ножен длинный, тяжелый меч.

Думноны мечутся по полю, не понимая, куда бежать. С одной стороны мерно наступает ряд пикинеров, которых по флангам окружают стрелки, а с другой их гонит конница, которая рубит в капусту, разит копьями и топчет копытами, вминая в грязь человеческие тела. Самые догадливые сели на землю и подняли руки вверх. Их было много, очень много.

Победный пир походил скорее на производственное совещание. Хмурые мужики с запада Думнонии зыркали на меня подозрительно и все больше молчали. Здесь нет никого из знати. Я приказал всех, кто в доспехах, в плен не брать, и теперь передо мной сидели старейшины мелких родов, лишившихся своей верхушки.

— Мои условия такие, — сказал им я. — Вы признаете мою власть теарха, посланника богов. Называть меня следует игемон. Вы даете дань оловом, зерном и шерстью, и вы больше не продаете олово на сторону. Только я буду это делать. Взамен я не иду в ваши земли, не жгу ваши дома, не угоняю скот и не трогаю женщин. Те, кто желает, пойдет со мной на дуротригов, белгов и кантиев. По добыче не обижу.

— Мы согласны, игемон, — переглянулись думноны.

— Тогда у меня последнее условие, — сказал я. — Усадьбы всадников, их имущество, земли, рабы и скот теперь мои по праву войны. Их семьи изгоняются навеки.

— Как скажешь, игемон, — старейшины скривились, словно их угостили неведомым еще в этой реальности лимоном.

И вот почему я не удивлен. Судя по недовольным рожам, они хотели под шумок пограбить своих бывших хозяев. Я туда сам схожу, взяв конницу и пару пушек. Глаз да глаз за всем нужен. Одно жулье вокруг, так и норовят ко мне в карман залезть.

Я вернулся домой только через полтора месяца. Все же круг в триста километров с обязательным посещением десятка усадеб, ни одна из которых не сдалась без боя — это дело, требующее некоторой обстоятельности. Кое в чем Агис оказался прав: пахотная земля тут — полнейшая дрянь, зато пастбища очень неплохие. Солнышко в Думнонии не жарит, дождик льет регулярно, отчего травка здесь растет густая и высокая, а баран уже к началу лета нагулянный, с длинной, шелковистой шерстью. Стригут его тут, как и везде, дважды в год, причем делают это способом архаичным и варварским. Шерсть попросту выщипывают. Я себе пометил: нужно им ножницы для стрижки подарить. Я очистил закрома родовых гнезд местной знати, угнал их скот, а за поля и пастбища установил оброк, отдав земли общинам в аренду. Возиться с ними у меня никакого желания пока нет. У меня ведь из чиновников только жена. С грамотными людьми в этих местах туго.

В Каэр Эксе меня ждал сюрприз. Незнакомый корабль одиноко качался у причала, а на его палубе скучали матросы, говор которых я уверенно опознал как этрусский. Я же там был, слышал их речь. Часовые на валах углядели нас издалека, а потому весь городок, состоящий из разбросанных без малейшего порядка хижин, высыпал нам навстречу. Собственной жены я среди встречающих не увидел, зато приметил Спури и пяток купцов самого солидного вида. Одеты они были просто, но это выражение лиц невозможно спутать ни с чем. Передо мной стояли большие деньги во плоти. Очень большие и очень испуганные деньги. Этим людям от меня что-то нужно, раз они приехали самолично на самый край географии.

— Господин! — поклонился Агис, который остался здесь за старшего. — В городе все в порядке.

Отставной солдат раздобрел, приоделся и даже, мне кажется, помолодел. При первом знакомстве он мне показался утомленным мерином, ожидавшим планового визита к живодеру. Теперь же я вижу перед собой цветущего мужика слегка за сорок, с толстой золотой гривной на шее, в сапогах тонкой кожи и в шелковой рубахе. Да, я ему неплохо плачу.

— Где хозяйка? — покрутил я головой. — С ней все хорошо?

— Родила она, — улыбнулся Агис. — Сын у тебя, господин.

— О-ох! — обрадовался я и поскакал к дому, не обращая внимания на повелителей векселей и закладных, которые призывно вышли мне навстречу. По-моему, они даже немного обиделись от такого невнимания. Ничего, подождут. Это они ко мне приехали, а не я к ним.

Дома было непривычно чисто, и даже вездесущую сажу выскоблили везде, где смогли достать. Эпона лежала в нашей спаленке, подперев голову рукой. Крошечный комочек с личиком в кулачок жадно сосал набухшую мамкину грудь и на меня ни малейшего внимания не обратил. Пухлые ручонки с крошечными пальчиками мешали, и Эпона убрала их под пеленку. Она улыбнулась, увидев меня, подставила губы для поцелуя и гордо заметила.

— Вот, сына крепкого родила тебе.

— Ну, я тоже немного занят был, — хмыкнул я в ответ. — Не такие важные дела, как у тебя, конечно, но тоже ничего. Добычу большую привезли. Ты встаешь уже?

— Да, третьего дня встала, — кивнула Эпона. — Я легко родила. Спасибо Росмерте и Феано Иберийской. Им жертвы приносила.

— Разберись тогда с добром, — сказал я. — Телеги вот-вот в город подойдут. Нужно нашу долю выделить и подумать, как с воинами расплатиться. Не олово же им давать.

— Решу, — кивнула Эпона, лицо которой приняло озабоченное выражение. — У нас серебра и золота много, можем в браслеты перелить. Тебя купцы из Сиракуз дожидаются. Иди уже. Важные люди, не стоит заставлять их ждать. А я докормлю мальчишку и займусь делами. Да! Помнится, ты обещал назвать сына в честь моего отца…

— Эней, — брякнул я, а когда увидел расширившиеся глаза своей жены, вспомнил, что это имя в Автократории было под запретом. Все равно, что у греков ребенка Зевсом назвать. — Этого назовем Энеем. Синориксом назовем следующего.

— Может, не стоит? — осторожно спросила Эпона. — Это же вызов.

— Вызов, — кивнул я. — Но ведь Эней — это и мой предок тоже. Я имею право такое имя дать.

— Он не простит, — покачала головой Эпона. — Зачем тебе это?

— Нужно, — я вышел на улицу, где меня уже дожидались воротилы талассийского бизнеса. Я пожал всем руки и сказал.

— Жду вас у себя на закате, почтенные. Нам нужно многое обсудить.

Длинный, до невозможности изрезанный стол достался мне от покойного рикса Луорниса вместе с домом. Был он сколочен на совесть, а судя по количеству следов от ножей, ели на нем много и вкусно. Ели, как и везде на Альбионе, без тарелок, и делали это не одно десятилетие. Впрочем, мы эту варварскую красоту закрыли полотняной скатертью, а посуду на стол выставили серебряную, как бы намекая заезжим гостям, что в такси мы работаем временно, а на самом деле у нас есть перспективный стартап. Широкий жест удался, и во взглядах присутствующих здесь финансовых воротил появилось уважение и деловитая озабоченность. Они уже знают, что Думнония покорилась мне до самого мыса Педн-ан-Влас, «голова страны» в переводе. Сей отрадный для меня факт означал тектонические изменения для мирового рынка цветной металлургии. А для этих людей он означал либо дополнительные возможности, либо же дополнительные убытки.