Дмитрий Чайка – Гнев Несущего бурю (страница 5)
— Ты моя козочка, — Кулли ухватил жену за тощие телеса. — Я скучал по тебе!
— Я тоже скучала, — внезапно призналась Цилли-Амат, обняла его за шею и продекламировала.
Через какое-то время, утомленный супружеским долгом, Кулли сладко задремал. А его ненаглядную супругу, как и случалось с ней после таких моментов, с головой накрыла тяга к умственному труду.
— Эй! Муженек! — ткнула она его в бок острым локтем. — Ты там не спишь?
— А? Что? — вскочил Кулли. — Да что же ты меня вечно будишь, жена? Я тебе как-нибудь спросонок по зубам съезжу и сделаю вид, что принял за разбойника. Немудрено ошибиться, кстати…
— Да проснись ты, — недовольно сказала Цилли. — Все бы тебе спать. Одна я работать за нас обоих должна. Пока ты на мне пыхтел, я тут придумала кое-что. Мы с тобой, муженек, хорошо заработать можем.
— Неужели? — поинтересовался Кулли. — После знакомства с нашим повелителем, да продлятся дни его, меня начинают терзать скверные предчувствия. Мне кажется, скоро в Вавилоне будет опасно слыть уж очень богатым, моя дорогая. Слишком много голодных воинов вокруг. А ты уже придумала, как нам заработанное сохранить?
— Нет! — мрачно ответила Цилли-Амат. — Не придумала пока. Можно, конечно, на Кипре оставить, в твоем доме. Но я лучше удавлюсь, чем расстанусь со своим серебром. Проклятье! Но мысль-то все равно хорошая. Слушай!
Глава 3
Год 3 от основания храма. Месяц пятый, Гермаос, богу, покровителю скота и торговцев посвященный. Энгоми.
Замковый камень в арку акведука египтянин Анхер клал сам, не доверив эту честь никому. Это я знаю точно. А вот команду разрушить земляную перемычку между рекой и будущим водохранилищем дал верховный жрец Посейдона, который приехал сюда специально для этой цели. Гелен, одетый в длинный белый хитон и золотой венок, пропел какой-то гимн и взмахнул рукой. Рабочие ударили мотыгами, и под восторженный рев толпы поток воды лениво потек в нужную сторону, размывая хлипкую дамбу. Они же потом перегородили старое русло корзинами с камнями и глиной, навсегда повернув реку в рукотворную ложбину.
Вода заполняла котловину водохранилища несколько дней, а население Энгоми и приезжие купцы густо облепили его берега. Люди смотрели на происходящее молча, не мигая и, кажется, даже не дыша. Они и подумать не могли, что такое возможно. На этом водохранилище две плотины, а рядом с последней стоит акведук высотой метров шесть. Его наполняет колесо, движимое силой течения. К лопастям жестко приделаны десятки ведер, которые опрокидываются в желоб, создавая веселый ручеек, который приходит в город и разносится по глиняным трубам в цистерны, обмазанные смесью извести и пуццолана. Цистерны по кругу соединены переливными трубами, которые отправляют избыток воды в сторону царских огородов, разбитых в окрестностях города.
— Люди тут даже ночью стояли, государь, — шепнул Акамант. — Смотрели на воду. Все говорят, что вы истинный сын Морского бога, раз реку смогли укротить. А теперь в это даже заезжие сидонцы уверовали, я сам разговоры слышал. Великое дело сделано.
— Погоди, — ворчливо сказал я. — Вот как во дворец воду проведем, тогда узнаешь, что такое укротить реку. Ты даже не представляешь, как надоело из тазика мыться!
— Так у нас там колодцы, а дворец на горе стоит, — непонимающе посмотрел на меня мой премьер-министр. — Как туда воду поднять можно?
— С помощью двух колес и одного осла, — загадочно произнес я, и Акамант погрузился в озадаченное молчание.
Позади меня сгрудилась целая толпа знатных дам. Они выглядывают из окон своих носилок, и на лицах многих из них написан суеверный страх. Страх написан даже на лице моей жены. Креуса обнимает детей и шепчет какие-то молитвы, отгоняющие злых духов. Кассандра, напротив, весела и пышет задором, а вот Феано задумчива. Она уже знает свою судьбу и отложила в своей хорошенькой головке еще одно новое знание. А вдруг пригодится. Поразительная женщина, наделенная неимоверно цепкой памятью. Она знает чудовищное количество песен, сказок и веселых историй, запоминая накрепко все, что слышала хотя бы раз. Она читает и пишет на языке египтян и аккадском, не говоря уже о том койне, на котором болтаем мы. Какой-то общий язык рождается в этой части моря, в нем каждый народ может найти знакомые слова.
Энгоми разрастается. Новые улицы размечают севернее, там, где должен был бы встать город Саламин. То, что порт моей столицы скоро занесет илом, видно уже сейчас. Лагуна, куда впадает Педиеос, мелкая, а ее берега топкие, как у колхозного пруда. Это место скоро превратится в соленое болото, надо его бросать. Новый порт строят севернее. Каменные причалы, выдающиеся в море, молы, отсекающие волну, и множество складов. Такие у меня планы на это место. От дворца до порта проложат широченную дорогу, которую застелют каменными плитами, а вдоль нее построят одинаковые дома с портиками, укрывающими прохожих от солнца. Уже размечены новые площади, места под рынки и водяные цистерны. Ни один дом не построят без моего разрешения, а те, что уже стоят, снесут безо всякой жалости. Здесь будет моя столица. Не хуже ведь я какого-то Рамзеса. Не хуже и совершенно точно богаче. По крайней мере, в недалеком будущем. Дайте только реализовать все планы, потому что сейчас я живу от одного привоза серебра с Сифноса до другого.
— Почта пришла, царственный, — аккуратно напомнил мне Акамант, и я, вздохнув, повернул коня в сторону дворца. Я тоже люблю смотреть на текущую воду и горящий огонь, но работа не ждет.
В последний раз такое удовольствие я получал, когда, еще будучи подростком, бросил дрожжи в уличный сортир соседа по деревне. Мы с мальчишками полезли в колхозный сад за яблоками, а он одному из нас в зад солью выстрелил. Ох, и дурак я тогда был… Аж вспомнить приятно.
Голуби с Пелопоннеса летели каждые две недели, приводя меня в самое благодушное настроение. Нечего оказалось противопоставить тамошним басилеям моему ураганному чувству юмора. В плане торговли они зависели от меня на все сто сорок шесть процентов, а небрежное устранение афинского царька и раздел его земли между беднотой поселили в сердцах отважных воинов панический ужас. Они даже представить себе не могли, что так можно поступать с родовой знатью. В их понимании происходило нечто, сравнимое с извержением вулкана. Ни один царь не победит свой собственный народ. Это шкурой чует любой козопас. Люди, которые рубились под Троей в первых рядах, теряли мужество и отказывались верить в происходящее. Они уходили в запой, понимая, что на ту силу, которую им явили, ответить просто нечем. Впрочем, и отвечать особенно некому, война выбила лучших. И вдобавок к этому не осталось наиболее авторитетных и харизматичных вождей. Старик Нестор умер, Агамемнон умер, Диомед с горсткой верных людей уплыл в Италию, а Менелай сидит в Спарте и не отсвечивает. По слухам, он так и не простил свою жену, а та отвечала ему ледяной ненавистью. Собравшаяся было коалиция, которой объяснили, как пойдут дела в случае мятежа, быстро развалилась. Самый буйный и самый богатый из царей — Фрасимед Несторович Пилосский, оставшись в одиночестве, сделал вид, что ничего не было, и отправил в Энгоми очередной караван с шерстью и маслом. А такие цари, как Комет Аргосский и его отец Сфенел, даже слышать ни о каких восстаниях не хотели. У них же Навплион под боком, и аргосские корабли с керамикой, тканями и оливками во всех видах шли в Энгоми непрерывным потоком. А обратно в Арголиду шел поток серебра, золота, льна, железа, слоновой кости и прочей роскошной ерунды. Так что пробовали бузить только обедневшие аркадяне, не имевшие выхода к морю, да случайно уцелевшие царьки Элиды на крайнем западе, которым покоя не давали земли моего теменоса, где паслись бесчисленные в их понимании стада. Возить масло в мои порты было для них не слишком выгодно, за морской разбой казнили, а красивой жизни хотелось.
— Государь! — в кабинет сунул нос глашатай. — Купец Кулли нижайше просит принять.
— Ну, зови, раз нижайше, — бросил я, отодвигая в сторону гору папирусов, импорт которых для меня становился все более и более затратным. Бумагой заняться нужно. Там же несложно все.
— О великий! Я прах у твоих ног.
Кулли только что вернулся из Вавилона, но сегодня отнюдь не блистал. И вроде одет нарядно, и брошь в тюрбане богатая, а как будто потускнело все. Мой тамкар, курирующий восточное направление, выглядел бледным и понурым.
— Говори, — поторопил его я. — Нас ограбили, что ли?
— Почти, — загробным голосом произнес Кулли. — Я посмел э-э-э… Для пользы казны царственного, конечно… провести с собой купцов из Вавилона, государь… Со мной двенадцать самых уважаемых людей пошли. И повезли свои товары. А царь арамеев пошлину поднял. С двадцатой части до десятой. И чует мое сердце, это еще не конец, величайший. Наглеть пустынная крыса начала, и меня полнейшим дураком перед уважаемыми людьми выставила. Вразумить бы поганца, иначе по миру нас пустит…
— Я правильно понимаю, — настроение мое еще больше повысилось, — что ты решил немножко серебра заработать, а он в твой карман залез?