Дмитрий Чайка – Аптекарь (страница 5)

Так вот ты какая, дама моего сердца. Я взглянул на нее совершенно по-новому. Фигуристая девчонка с дерзкой молодой грудью, рвущей цветистую майку. Стройные ножки, тонкая талия и грация танцовщицы. На ее шее болтаются крупные броские бусы, а длинные ушки украшены множеством небольших колец. Она диковато-красива даже по человеческим меркам, а зеленая кожа и крошечные клыки, выпирающие над нижней губой, ее совсем не портят. В раскосых глазках читается уверенная победа над соперницами. Еще бы, это ведь за нее эпическое сражение случилось. На год обсуждений теперь всему двору. Я смотрел на орчанку оценивающе, глазами сорокалетнего мужика, прошедшего Крым и Рым. Ничего особенного. Этакая начинающая стервочка. Не конченная еще, наивная, как ребенок. Сиськи уже выросли, а мозги еще нет, и она наслаждается этим волшебным временем. В правильных руках получится хорошая баба, но если пойдет по натоптанному пути красавиц, ставящих себе заоблачный ценник, то и закончит, как они. Алкоголь, разочарование в жизни, депрессия. Я таких много встречал. Пока она молода и красива, и в подобный исход для себя просто не верит. Она еще не знает, что ее основной актив подвержен ускоренной амортизации.

— Вольтик, — промурлыкала она. — Пойдем, я тебе ранки обработаю, в рот мне ноги. У мамы зеленка есть. А погуляем мы завтра, йопта. У тебя рубашка порвана.

— Не пойдем мы никуда, — решительно ответил я, с удовлетворением наблюдая, как вытягиваются уши всех баб во дворе, человечьих, снажьих, гоблинских и даже гномьих. Они все высыпали на балконы и слушали затаив дыхание. Некоторые табуретки себе вынесли. Видимо, тут совсем плохо с сериалами.

— К-как не пойдем? — Маринка даже рот приоткрыла в изумлении. — Ты себя чувствуешь плохо, да? Может, тебе в больничку-на…

— Да нет, — пояснил я. — Просто я с малолетками не встречаюсь. Ты ведь знала, что меня тут примут? Знала, по глазам вижу. Тебе нравится такое? Самооценку себе поднимаешь, девочка? Не будет у нас с тобой ничего. Повзрослеешь, обращайся. Может, и случится что-нибудь. А пока, оревуар. Пишите письма мелким почерком.

Я дошел до ворот, сопровождаемый оживленным гулом бабья, которое обсуждало меня через мою же голову, и горячо одобряло унижение зеленой лярвы, которую кто-то, наконец, поставил на место. Я повернулся и помахал рукой.

— Бывайте, ихтиандры! — проорал я, и ихтиандры ответили мне дружным ревом. Я сегодня их герой. Я сделал их день. И только пунцовая от стыда Маринка мышкой метнулась в свой подъезд. Ее эпический женский триумф превратился в не менее эпическое поражение.

Совершенно очумевший, я дошел до блокпоста, разглядывая незнакомую панораму города, в котором когда-то родился и вырос. Это и мой город, и одновременно не мой. Улица 20-летия Октября называлась Чижовским проездом еще до революции. Только тут никакой революции и в помине не было. Вместо нее случилось Восстание пустоцветов, слабых магов, прошедших первую инициацию. Так что какой может быть Октябрь. У нас тут абсолютная монархия, йопта. Кстати, надо начать разговаривать нормально. Терпеть не могу обсценной лексики. Кстати, о лексике. Тут вокруг все надписи на латинице. Вроде понятно, но очень непривычно.

— О, кавалер пришел! — оскалился часовой на мосту, с удовлетворением разглядывая мою побитую харю. Он заорал кому-то невидимому. — Семен! Полторацкий! Четвертной с тебя! Я же говорил, ему там навешают! — Он участливо поинтересовался. — Что, уже домой, паренек? Нагулялся?

— Да вроде того, — ответил я сквозь зубы и двинул дальше, но окрик заставил меня обернуться.

— Тебе там чижовские напрочь жбан отбили? — вежливо спросил милиционер. — Ты чего, так и пойдешь? — в руках он держал пояс с кобурой и немаленьким таким тесаком.

— А, блин, — поморщился я. — Давай сюда.

Я застегнул пояс, ощутив его привычную тяжесть. Да, вот теперь все правильно. В сервитуте без оружия ходят только малые дети и угашенные хтоническими грибами гоблины, излюбленный рацион лесной нечисти. Я собрался пойти домой, как услышал истошный вопль.

— Воздух! Цапли!

Смешно? Да ни разу. Я-Вольт прекрасно знаю, что это такое. Темная туча, летящая с востока, смертельно опасна. Сейчас на Ваях люди убегают с улиц, прячась в любых дворах и подъездах. На крышах высотных домов загрохотали пулеметные точки. Дежурные включились в боевую работу. Захлопали выстрелы с верхних этажей и со стен. Редкие машины на мосту суетливо развернулись и помчали назад, в город.

— Тетя Берта, наверное, сейчас отрывается, — хмыкнул я, вспоминая соседку-домохозяйку, которая исключительно ловко управлялась с дробовиком, поливая хтоническую животину матюками на своем лающем языке.

Опаленные тушки, кувыркаясь, полетели вниз, а те, что уцелели, пытались добраться до пулеметчиков, щелкая клювами вокруг металлической клетки, из которой они работали. Стая рассыпалась. Часть билась в решетки балконов, из-за которых их расстреливали жильцы, а часть бросилась на улицы, желая собрать жатву из самых неразумных, невезучих и нерасторопных. Такие в сервитутах долго не живут.

— О, маги подключились, — с удовлетворением произнес пулеметчик. — Я Димон, а ты?

— Вольт, — ответил я, понимая, что переждать инцидент придется здесь. За мостом сейчас сущий ад. — Маги — это хорошо.

С правого берега полетели огненные шары, ледяные стрелы и какие-то переливающиеся всеми цветами радуги сети, которые разили летучую нечисть над рекой. Там, где черной точкой виднелась жуткая птица, то вспыхивал веселый огонек, то просто возникало облачко из крови и перьев, которое уносило дуновением ветра.

— Чет много их сегодня, — напрягся Димон, развернув пулемет в сторону неба. — Сейчас и мы работать начнем. Они так-то большую воду не любят, но серьезной массой могут и пробиться.

Немалая стая цапель вырвалась из огненного ада над сервитутом и полетела к мосту, углядев на нем людей. Загрохотали пулеметы, и птицы посыпались с неба десятками. Димон рычал, поворачивая ствол то влево, то вправо. Несколько туш упали на мост, забились раненые, хрипло закаркали. Птиц косили выстрелы из пулеметов и автоматов, но их все равно было слишком много. Одна из них стрелой спикировала вниз, в немыслимом кульбите обошла свинцовый поток и пронзила грудь Димона насквозь.

— Вот блин, — я выхватил мачете. — Если это цапля, то я лорд эльфов.

Птичка оказалась здоровой, с небольшого страуса размером. Плотные перья, отливающие сталью, кожистые крылья и длинная шея, увенчанная крошечной головкой с устрашающим клювом. Как она летала с такой массой, я даже представить не мог. Но она летала, и прямо сейчас вытаскивала клюв из груди пулеметчика, с жадным хлюпаньем поглощая бьющую фонтанчиком кровь. Это же цапля-кровосос.

Бить тесаком по туловищу бесполезно, перья слишком плотные. Ее единственное слабое место — шея чуть ниже головы. Именно туда я и направил удар, отрубив башку этой твари. Могучее тело завалилось набок, по бетону моста заскребли кривые когти, и цапля затихла.

— Димон! — заорал второй пулеметчик, прикрытый зигзагом блоков. — Ты как!

— Двухсотый! — крикнул я.

— Ты же сервитутский? Стреляй! Чего смотришь! Нас снесут сейчас!

Я и впрямь умею обращаться с этой машинкой. Я ведь дежурил на крыше не раз и не два. На мосту уже шел настоящий бой. Наряд милиции крошил из автоматов пляшущих перед ними цапель, а в небе кружило еще два десятка птиц, выбирающих себе цель. Цапли щелкали клювами, пытаясь уворачиваться от выстрелов, но получалось у них плохо. Удачная очередь выбивала фонтанчики из крови и перьев, и они падали наземь. Впрочем, и среди людей тоже были потери. Один милиционер лежал в луже крови с пробитой насквозь шеей. Я развернул пулемет и дал очередь, которая достала одну тварь, и та с плеском рухнула в реку. Ее товарки возмущенно загалдели и поднялисьчуть повыше, летая кругами и ища брешь в нашей обороне.

Я повел стволом и коротким росчерком снес еще одну гадину, которая решила повторить подвиг Гастелло и пошла в пике. Тяжелая птица, поймав град пуль, перекувырнулась в воздухе и грузно ударилась о бетонные блоки. А вслед за ней полетели и остальные, которые поняли, что смять нас смогут только натиском. Я снова стрелял, с неимоверной скоростью сменив ленту. Я и не знал раньше, что умею делать это так быстро. Я палил, поворачивая рыло пулемета во все стороны, а остаток ленты разрядил в цаплю, которая подлетела ко мне метра на три, превратившись в черное пятно, заканчивающееся смертельно острым клювом. Мертвое уже тело перевалилось через бетонный блок и грузно упало рядом со мной, заливая мост темной кровью.

— Краа-а! — послышалось неподалеку, и из лабиринта блокпоста вышла птица с окровавленным клювом. Она напоминает археоптерикса, потому что идет, опираясь на суставы кожистых крыльев.

— Краа-а? — в этом возгласе я услышал приятное удивление и неприкрытое счастье от нашей встречи. Цапля вскинула крошечную головку, щелкнула неожиданно зубастым клювом и бодро устремилась в мою сторону.

— Краа-а! — от этого крика у меня сердце заледенело. В нем я услышал презрение и радость победы. В крошечных красных глазках цапли сверкало удовлетворение и жажда крови. Я разрядил в ее грудь половину обоймы своего пистолета, но большого эффекта не получил. Подточенные напильником пули оказались слабоваты, видимо, перья у цапель не так просты. Я видел, словно в замедленной съемке, как отклоняется назад крошечная башка, как закрывается клюв, превращаясь в копье, и как он устремляется ко мне. А я не успеваю, не успеваю…