Дмитрий Чарков – Обреченные выстоять. Мужские расказы (страница 4)
Вдруг он замер, и внутри у него всё похолодело – из окна на него пялился серый силуэт в капюшоне с поднятой вверх клюкой. Клюка зловеще раскачивалась, словно угрожая ему расплатой, и вот-вот застучит по стеклу!
– Ой! – непроизвольно вскрикнул он и попятился от окна. Кто-то заворочался в постели, а Фёдор, упершись в спинку чьей-то кровати и вглядываясь в сумрак за окном, также неожиданно понял, что это куст сирени раскачивается от дуновения легкого ночного ветерка.
– У-ух,– облегченно выдохнул он и обвёл взглядом поле боя.
Все девочки продолжали мирно спать.
За десять минут Федя израсходовал весь свой арсенал и, старательно водрузив туфель назад на торчащий над дверью гвоздь, благополучно вернулся в свою кровать.
Ещё через минуту он уже спал, а на его лице сияла довольная улыбка. Он представлял во сне, как потешно будут выглядеть девчонки по утру – все со смеху попадают! Сенька обзавидуется его героизму.
Несколько часов пролетели как один миг, и он мог бы ещё долго наслаждаться предутренней негой, если б не странное ощущение тяжести на груди. Фёдор открыл глаза. Рассвет только-только забрезжил, создавая причудливые тени и силуэты на стенах и потолке. Потом его взгляд переместился ниже, и совершено неожиданно чуть повыше своего живота он обнаружил… сапог. Это был настоящий резиновый зелёный сапог, удобно примостившийся поверх простыни. Мальчик недоуменно протёр глаза – с чего это сапогу вздумалось полежать на нём, Фёдоре, с утра пораньше?
– Кыш!– спросонья воскликнул он, смахивая его с себя.
Но упрямый сапог отпружинил и вернулся к нему, стукнув по локтю.
Не понимая, что происходит, Фёдор подскочил на кровати:
– Чтоб тебя..!
На соседней кровати Семён, подняв голову с подушки, проворчал:
– Федька, рано ещё сапоги одевать, дай поспать! Ты бы ещё куртку под простынёй напялил.
Фёдор опять попытался скинуть с себя упрямый сапог, но тот повис на его руке, раскачиваясь, и как он не мотал его из стороны в сторону в проходе между кроватями, тот не хотел отцепляться.
Где-то за окном послышалось хихиканье. Фёдор повернул голову и обомлел – через стекло на него смотрели жуткие размалёванные рожи, делая при этом неимоверные мимические выкрутасы носами, языками и ушами. Рож было три, и все похожи на черепа с торчащими клыками. Фёдор попробовал было запустить в окно зелёным сапогом, но тот снова, как бумеранг, вернулся к нему, не пролетев и метра, больно стукнув по лбу.
– Ой! – воскликнул он.
Рожи в окне исчезли, а в комнате мальчики стали поднимать головы с подушек, и послышались голоса:
– Федя, ты чего шумишь?
– Зачем сапог к руке привязал?
– … он на резинке…
– … чтоб не потерять, что ли?
– … это он вместо рукавичек, наверно!
– Надо было ещё и второй тогда, к другой руке – вот уж точно не потеряешь!
– … мои два тоже можешь взять, привяжи их к коленкам…
Фёдор вконец сбросил с себя сон вместе с простынёй. Ребята, кто проснулся, вовсю уже над ним подшучивали, а он недоуменно уставился на привязанный резинкой, в два слоя, к его запястью сапог.
– Это ж… кошмар просто! – только и мог вымолвить он, озираясь по сторонам.
Он подтянул к себе сапог поближе. Это был его личный сапог. А на подошве чем-то белым выведено: «1-палата». Фёдор принюхался – надпись была сделана зубной пастой. Вот уж он точно сейчас «вычислит», чья это паста, и кто это над ним так подшутил!
– Сенька, где твоя паста? – зловеще прошипел он в сторону товарища, корчившего рядом на своей кровати от смеха.
И, не дожидаясь ответа, выдвинул ящичек прикроватной тумбочки и достал оттуда тюбик, снял крышку и понюхал:
– Вот она! Я так и знал!!! Попался..!
– Федька, это ж твоя паста! – воскликнул Семён. – Моя – в нижнем ящике.
Фёдор посмотрел на тюбик – это действительно была его паста знаменитой фабрики «Рот Фронт». И его зелёный сапог. И даже резинка на руке была его – он ею мух на лету сбивал.
– Что же это получается? – недоуменно пробормотал он. – А рожи?!
– Ты на свою посмотри лучше!
Он подскочил к висевшему у двери зеркалу – оттуда на него глянуло изображение, почти идентичное тем, которые он только что видел за окном.
Он подтянул к себе болтающийся на резинке сапог, перевернул его подошвой кверху, и понял теперь, что в действительности означало написанное там сочетание.
Через минуту Фёдор заливался таким же весёлым и добродушным смехом, что и все обитатели их корпуса.
***
– Расплата, – пробормотал я, бессознательно улыбаясь. Метрах в пяти от этой скамейки возвышалась беседка, словно сторожевой пост. Но она уже не была той, в которой они стояли когда-то дежурными, встречая на выходных родителей – чужих и своих, с огромными сетками-авоськами, разглядывая привезённый в счастливое детство провиант. Та, родная, уже давно перестала быть – от старости и перемен.
– Фёдор Анатольевич, ваше слово! – услышал я уважительный призыв в голосе своего ассистента откуда-то из-за покосившегося забора.
А клуб тот же, и столовая. Надо будет подправить перекрытия, кое-где стены, полы… и одновременно новые корпуса можно начинать строить: с отдельными душевыми кабинами, компьютерными комнатами, багажными чуланами – нынешние дети не воспринимают пионерскую романтику, да и незачем им, право слово. Новые русские горазды были на корпоративы, а вот на детей ума, видимо, не хватало, поэтому и вымираем, как клопы в закромах барахольщика.
Ну, стало быть, теперь старых русских черед.
Всегда готов, да…
ОФОРМИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА
Как страшно жизни сей оковы
Нам в одиночестве влачить.
Делить веселье – все готовы:
Никто не хочет грусть делить.
Он смотрел на мелькавшие за окном автомобиля постройки, запорошенные недавним снегопадом, и окна, в которых кое-где уже начинали включать освещение.
Темнело.
В салоне автомобиля было изрядно натоплено, и Виктор почувствовал, как футболка под его дед-морозовой бархатной мантией на синтепоновой подстежке стала пропитываться потом.
– Серёга, а нельзя ли убавить печку?– попросил он водителя.
Тот молча что-то повернул на приборной панели.
«Не хватало только сейчас выйти мокрым наружу и схватить пневмонию»,– подумал Виктор, перекладывая свой «рабочий» посох в другую руку. Реквизит длиною был под метр-семьдесят, и в машину входил лишь по диагонали с пассажирского переднего сиденья, а потому путешествовать с ним было не ахти как удобно. Хорошо, хоть мешок умещался в багажнике. Снегурочку бы ещё туда упаковать…
– Серж, долго ещё?– подала голос она рядом.
Галке было за тридцать, и врожденная статность и миловидность помогали ей удерживаться в «новогоднем» бизнесе уже несколько лет после того, как из него выпорхнула её последняя коллега-ровесница. Но на заднем сидении с ней и с посохом было тесновато, а переднее пассажирское занимал электронно-технический реквизит, который в багажник не упакуешь.
– Навигатор показывает: сейчас, за этим поворотом,– ответил водитель.
Виктор впервые в своей дед-морозовой карьере ехал на праздник в интернат для детей-сирот. Как-то раньше не сподобилось: всё больше частные садики, школы, иногда даже мелкие фирмы, а вот в детдоме бывать ещё не приходилось.
С Галкой работать было легко – опытная, артистичная, двое своих малышей – Виктор с ней словно наяву становился реальным Дедом Морозом: так она могла увлечь. Сразу всё получалось, всё само клеилось, даже импровизации не зависали. Но в жизни они не особо ладили. С другой стороны, и повода не было ладить-то: встретились, отрепетировали, разбежались; встретились, отработали, разошлись – чего им делить? «Оформите, пожалуйста!» – вот и всё. После отработанных часов Галка всегда спешила домой, часто за ней муж приезжал к последней адресной «точке».
А Виктору сильно спешить было и некуда – семьи не было; при этом пить – так он не пил, курить – не курил, молчун-молчуном вне образа, а, стало быть, повода и задерживаться на работе для себя не видел. Нечисть дома была в зимней спячке, и за неё он не беспокоился. Пойти по гостям – да не к кому. И не с кем. Как-то не складывалось. Иногда ему казалось, что те роли, которые он играл на сцене в маленьком театре и в залах по «коммерческим» приглашениям – они и были его сутью, его многоликим «я». Глаза зрителей служили наградой, глазки Нечисти – признанием, а глазок в дверях – ожиданием, которое вот-вот грозилось перерасти в вечное…
– Приехали! Парадный здесь. Не забудьте оформить.
Интерьер детского дома разительно отличался от тех, что он привык посещать по работе. В первое же мгновение в нос ударил запах: аромат кухни, где всегда готовили много. Вперемежку с запахом чистого белья. И каких-то лекарств. Этот запах странным образом его тут же будто окутал и вызвал в памяти такой же примерно маленький коридорчик, лестницу с низкими перилами и маму, которая уговаривала: «Витя, ты уже взрослый и понимаешь, что когда дети болеют, их оставляют в изоляторе. Я после работы обязательно тебя заберу!» И он – совершенно не желающий ничего понимать, совершенно не желающий никаких изоляторов и никаких болезней – он просто хочет быть с мамой, дома. И поэтому гундосит сквозь сопли и слёзы: «Мамочка, не уходи, ну пожалуйста, мамочка моя..!»
– Виктор, чего встал? – вдруг вывел его из оцепенения голос сзади.
– А? Да, да, иду…