Дмитрий Быстролетов – Para bellum (страница 24)

Увидев его в автомобиле возле кафе при­ехавшим на свидание к хорошенькой суб­ретке — ибо Дорис приняла Маргариту по одежде и манерам за служанку из аристо­кратического семейства, — она пережила приступ острой ненависти к нему. Ей вспом­нился красавчик из Мюнхена, обольстив­ший ее десять лет назад.

Когда же при второй встрече в том же кафе она узнала, что Маргарита сама при­надлежит к аристократии, у Дорис возник­ло чувство ненависти уже к ней. Тут причи­ной были воспоминания об Иоланте фон Фалькенгайн.

А когда на третий раз — все в том же кафе — Ганри, не стесняясь Маргариты, на­чал делать ей, Дорис, прозрачные намеки, у нее появилось злорадное желание отра­вить удовольствие этой беспечной красави­це. Только поэтому она дала Ганри согла­сие на свидание...

Правда это или не правда, особого зна­чения не имеет. Гораздо существеннее для дела один серьезный разговор, который произошел между Дорис и ее начальни­ком — майором Цорном — спустя два ме­сяца после ее первого свидания с ван Гойеном.

Цорн позвал унтерштурмфюрера Дорис Шерер к себе в кабинет после работы, в половине седьмого. Предложив ей сесть, майор долго собирался с мыслями и нако­нец сказал тихим голосом, как бы заранее призывая ее к задушевности:

— Вы очень правильно поступили, доло­жив о своем знакомстве с этим голланд­ским графом. Как идут теперь ваши дела?

Дорис слегка смутилась:

— Мы часто встречаемся.

— Как он к вам относится?

Она покраснела и, кажется, впервые а жизни опустила глаза под чужим взглядом.

— Если я не ошибаюсь... — Майор пони­мающе улыбнулся. — Если это любовь, тем лучше. Скажите, он богат?

— У него имение в Голландской Ин­дии. — Дорис уже оправилась и вновь гля­дела прямо в глаза собеседнику. — Но хо­зяйство запущено.

— Чем же он живет?

— Все его родственники натурализова­лись в Соединенных Штатах. Ему выдают какой-то процент с доходов.

— В Англии он бывал?

— Он бывал везде.

— И знает английский?

— Он несколько лет жил в Штатах. Я слышала однажды, как граф говорил по-английски с одним человеком. — Дорис имела в виду Маргариту.

Цорн звонком вызвал помощника, распо­рядился, чтобы принесли кофе. И вновь обратился к Дорис:

— Чем он вообще интересуется в жизни?

— По-моему, ничем особенно. Так... жи­вет...

— Умен?

— Это очень неглупый человек. Просто легкомысленный.

— Но какие-то убеждения у него есть?

— О политике он говорить не любит. Граф верит только в силу денег.

— Значит, действительно не глуп! — Цорн рассмеялся. — А скажите, смог бы он, например, носить плед за какой-ни­будь старой английской герцогиней или играть в лаун-теннис с ее конопатой внуч­кой? Можно его представить себе в такой роли?

— Думаю, он был бы как рыба в воде.

Помощник принес на подносе две чашки с черным кофе и блюдечко с сахаром.

Цорн сделал в разговоре длинную паузу.

Дорис понимала, что майор выспрашива­ет ее не из пустого любопытства, но она издавна приучила себя не вникать в высо­кие соображения начальства и потому не старалась разгадать скрытый смысл этой задушевной беседы.

А смысл, не интересовавший Дорис, но весьма заботивший майора и его шефов, заключался в том, что министерству ино­странных дел необходимо было точно знать настроение лондонских кругов, близких к правительству. Дело в том, что специаль­ный посол Гитлера в Англии Иоахим фон Риббентроп, удачно добивавшийся уступок относительно создания Германией военного флота, испытывал затруднения в другом важном аспекте своей миссии. Его зада­ча — вбить клин между Англией и Фран­цией. Чтобы найти больное место и дейст­вовать не наугад, а сообразуясь с подвод­ными течениями, надо знать, чем дышат люди, формирующие так называемое об­щественное мнение.

Когда Дорис сообщила Цорну о завязав­шейся с ван Гойеном дружбе, Цорн не за­медлил передать об этом по инстанции. Старые секретные источники информации не пользовались больше доверием, новое руководство испытывало нехватку своих, им самим учрежденных источников, и у шефов майора Цорна возникла мысль использо­вать для работы в Англии голландского графа: космополитическая закваска делала его очень подходящим для такой работы.

Дорис ни о чем не спрашивала майора Цорна, и он ей ничего пока не открыл.

Допив кофе, майор сказал:

— Ну что ж, благодарю за откровен­ность. Продолжайте вашу дружбу, в ней нет ничего предосудительного.

Дорис встала.

— Разрешите быть свободной?

— Конечно, конечно...

Майор проводил ее до дверей.

Дорис покинула кабинет с чувством не­обыкновенной легкости на душе. Хоть она и не утаила от начальника своей связи с иностранцем, ее партийная совесть до это­го разговора все же испытывала иногда легкие укоры. Теперь ничто не смущало ее.

...Дорис расчесывала свои светлые, вью­щиеся на концах волосы. За два месяца — с того дня, когда Ганри попросил отпустить их, — они стали длинные, и ей приходилось по утрам, перед уходом на работу, масте­рить на затылке тугой компактный пучок. Но по воскресеньям Дорис давала им волю.

Длинные волосы ей и самой нравились,— как и многое другое, что пришло вме­сте с появлением в ее жизни графа ван Гойена. Спартанское жилье, похожее на ке­лью в монастыре, опостылело ей вдруг до омерзения — с прошлого воскресенья, когда она побывала в уютной квартире Ган­ри, где он сделал ей предложение. Она, конечно, на следующий же день сообщила об этом майору Цорну, и тот с улыбкой поздравил ее...

Наступали сумерки, хотя было всего без четверти четыре: их прибпизил холодный ноябрьский туман, плотный и вязкий, как молочный кисель. Ганри по обыкновению опаздывал. Они собирались сегодня на ип­подром, где Дорис не бывала еще ни разу в жизни, и потому она ждала его с нетер­пением.

Наконец он явился. Вид у него, уже про­тив обыкновения, был не очень-то веселый. Уличный туман, бисером осевший в уси­ках, казалось, застрял и в складках его плаща, и даже в глазах.

— Сдается, дорогая, мы никуда не едем, — сказал он с порога скучным голосом.

— В чем дело?

— Во-первых, две лошади, на которых я собирался ставить, заболели. — Он сел прямо в плаще на ее узкую кровать, засте­ленную серым шерстяным одеялом, и за­молчал.

Дорис кончила расчесывать волосы:

— А во-вторых?

— Во-вторых, погода мерзкая, и вообще...

— Что «вообще»?

— Хочется напиться. Давай напьемся, а? Как сапожники, а? — Он оживился.

— Я один раз напилась — с меня доста­точно.

— Ну зачем так трагично? — запротесто­вал Ганри. Ему была известна история ее падения из уст самой Дорис. — Все-таки есть небольшая разница...

Дорис знала, что сказал он это без же­лания ее обидеть, просто болтает по при­вычке, но с тех пор как в ней проснулась женщина, им же разбуженная, она усвоила и применяла все присущие женщинам улов­ки, правда не всегда расчетливо и умело. Сейчас она сочла уместным оскорбиться:

— У вас именно так принято острить с дамой?

Ганри взял лежавшую на одеяле порту­пею с тяжелой кобурой, взвесил на руке.

— Какая же ты дама? Носишь такую сбрую... Сколько это потянет? Килограммов на пять?

— Каждому свое, — продолжала оскорб­ляться Дорис.

— Ты и стрелять умеешь?

Тут она не выдержала роли и расхохо­талась. Если бы в этот момент ее увидел майор Цорн или Дитер Бюлов, они бы ре­шили, что унтерштурмфюрер Шерер сошла с ума. Никто никогда не был свидетелем таких живых проявлений обыкновенных че­ловеческих чувств со стороны унтерштурмфюрера.

Ганри поглядел на нее, и его дурное на­строение окончательно исчезло. Она все хохотала.

— Да, ведь ты была чемпионкой по стрельбе, совсем забыл, — сказал он. — Но все-таки — не напиться ли нам? В та­кую погодку хорошо сидеть в тепле и по­тягивать что-нибудь серьезное. А?

— К чему ты клонишь? — Дорис отобра­ла у него портупею с кобурой, села рядом.

— Поедем ко мне. По дороге купим того-сего. Приедем и запремся. Я тебе сказку расскажу. И поплачусь заодно.