Дмитрий Быстролетов – Para bellum (страница 16)

Напрасно господин вице-директор будет ждать открытку из Суринама, а молодчики от штурмбанфюрера Бюлова стеречь у трапа «Королевы Вильгельмины». Клаус об­манет их всех и уедет в Англию: граница тут рядом, в Гуке, и он проскочит прежде, чем кто-нибудь из тех, кто следит за ним, успеет сообразить, что к чему.

Штурмфюрер был не оригинален: он считал себя умнейшим человеком и внут­ренне смеялся над своими соглядатаями.

Но он не знал, что скромно одетая кра­сивая женщина со странными глазами ни на минуту не выпускала его из поля зре­ния, что она видела, как он покупал фаль­шивую бороду, фуражку и плащ с капюшо­ном, и, самое главное, что, наблюдая за дверью фирмы «Импэкс» сверху, с площад­ки четвертого этажа, она все же нашла время осмотреть коридор и обнаружить сверток. После этого ей не останется ни­чего другого, как вынуть из сумочки ре­вольвер, дослать патрон в патронник и спо­койно прицелиться в лоб поднимающемуся по лестнице предателю, когда он, наконец, решит воспользоваться спрятанными пред­метами...

В пятницу без десяти девять утра Лёльке со стальным чемоданом, обтянутым зеле­ной кожей, явился, как было условлено, в контору фирмы «Импэкс». Один из сопро­вождавших его охранников вошел внутрь и остался у двери кабинета вице-директо­ра, другой стоял под окном. Эти не таи­лись. Трое других, во главе со штурмфюрером Конрадом Рейтером, составляли, если можно так выразиться, вторую линию ох­раны и старались соблюдать хотя бы ви­димость маскировки. Сам Рейтер стоял у бассейна. Под крышей двух сообщающихся домов, в полутемном проходе, притаилась Дорис Шерер с пистолетом в раскрытой сумочке. Бюлов пришел бы в умиление от количества пистолетов, готовых к стрельбе на площади Рокин.

— Извольте обождать здесь, господин Моссе, — сказал Рубинштейн, едва клиент прикрыл за собою дверь и опустил чемо­дан на пол. — Я приглашу того, кто вам нужен.

— Не понимаю, — несколько растерял­ся Лёльке.

— Я говорю о паспорте. Человек из по­лиции, который все это устроил, не хочет при свидетелях.

Объяснение явно не удовлетворило штурмфюрера, но Рубинштейн не дал ему времени соображать дальше. Он исчез за дверью, которая вела в смежную комнату, и оттуда через секунду появился Гай, оде­тый в черный плащ и котелок. В руке у него был тощий портфельчик.

— Имею честь говорить с господином Герзоном? — спросил он вкрадчиво.

— Да.

— Я из полицейского управления, госпо­дин Герзон. Благоволите получить ваш паспорт. Деньги уже уплачены.

Лёльке взял протянутую ему книжечку, раскрыл ее и с минуту, не меньше, не под­нимал головы. Гай видел, как у него сна­чала побледнело, а потом покраснело ли­цо, как запылали малиновым цветом бе­лые уши, заиграли на скулах желваки.

Так, не поднимая головы, он исподлобья уперся взглядом в лицо Гая и выдавил из себя:

— Что за шутки?

— Я не шучу, — сказал Гай грубо. — Это всего лишь фотокопия того паспорта, который вы хотите получить.

— Сколько же вы еще хотите?

— Вы ничего не поняли, герр Герзон. И какой вы Герзон? Вы даже и не Моссе.

Лёльке все еще не мог понять, что же тут происходит. Только правая рука сама вдруг вспомнила, что в заднем кармане брюк у него есть пистолет и предохра­нитель снят еще в отеле.

— Не надо, — очень убедительно про­изнес Гай. — У вас за дверью охрана, и под окном тоже, и еще есть. Я это знаю. Но если вы поднимете шум, голландский паспорт с вашей фотокарточкой на имя Герзона уйдет в Берлин... С описанием всей этой некрасивой истории.

— Что вам надо?

— Я хочу, чтобы вы честно исполнили поручение, которое вам дали. Потом бла­годарить будете.

До Лёльке, наконец, дошло, что все рух­нуло, но он никак не мог взять в толк, кто этот человек, по чьему приказу действует, с какой целью. Он только отчетливо ощу­щал, что влип в очень нехорошую исто­рию. Обрывки мыслей кружились в голове, не желая выстраиваться ни в мало-мальски логичную догадку, ни в какое-либо реше­ние. То ему казалось, что перед ним кто-то из неведомых агентов штурмбанфюрера Бюлова, то мелькало подозрение, что это вербовщик из какой-то иностранной разведки, то являлась мысль о гангстерах. Но ведь он сейчас своими ушами слышал: от него требуют честно исполнить долг, то есть сдать деньги в банк. Значит, варианты с вербовщиком и гангстерами отладают. А если это человек Бюлова — зачем ему тут разводить церемонии, пугать паспор­том? Все вертелось в горячей голове Клау­са Лёльке, и он молчал, словно онемел. Состояние, в котором он пребывал, глаз врача оценил безошибочно. Не давая рас­сеяться шоку, Гай положил на стол авто­матическую ручку и три стодолларовые бумажки, вынул из бювара чистый лист и тихо приказал:

— Возьмите эти деньги и напишите рас­писку.

Он вынул из рук Лёльке фотокопию пас­порта и за локоть подвел его к столу:

— Пишите, вам же лучше будет. Ну!

Лёльке сел в кресло Рубинштейна.

— Пишите, — сказал Гай, стоя у него за плечом. И начал диктовать: — Расписка. Я, Клаус Лёльке, получил за оказанные мною негласные услуги от держателя дан­ной расписки триста долларов. — Гай сле­дил за пером. Лёльке писал крупно, но чувствовалось, что почерк не менял. Да и вряд ли он сейчас был способен на такие осмысленные действия. — Так. Подпись. И число. — Гай взял расписку и спрятал авторучку. А затем вынул из кармана за­конный немецкий паспорт на имя Абрама Моссе и вложил его в руку оцепеневше­му Клаусу Лёльке вместе с тремя стодол­ларовыми бумажками. — Я вас обязатель­но найду в Берлине, — сказал Гай, направ­ляясь к двери. — А сейчас продолжайте свои дела с вице-директором и будьте здоровы.

Таким образом, эта история кончилась к общему благополучию. Клаус Лёльке ус­пешно завершил возложенную на него мис­сию и, кроме трехсот долларов, получил денежную награду от министерства иност­ранных дел. Конрад Рейтер и Дорис Шерер также справились со своей задачей.

Рубинштейн решил продолжать службу в фирме «Импэкс», справедливо полагая, что из Амстердама, оставаясь на свободе, ему скорее удастся оказать какую-нибудь помощь жене и сыну. Восемь тысяч долла­ров, полученных от Лёльке в качестве ко­миссионных, покрыли сумму, выплаченную основному владельцу за половинный пай, и еще осталось, за вычетом трехсот изве­стных долларов и расходов на месячное пребывание в Амстердаме, пятьсот. Двести Гай взял на свой баланс, а триста оставил Рубинштейну.

Только закрыв дверь в купе берлинского экспресса и растянувшись на мягком дива­не, Гай вспомнил о Грете и попытался пред­ставить, что она сейчас может делать. Но тут вклинилась другая мысль: если бы зна­ло начальство Клауса Лёльке, кому оно обязано успехом в амстердамском деле!

Глава 5

БАЗЕЛЬСКИЙ РОМАН ПРОКОНСУЛА МОНАЛЬДИ

Уже второй месяц жила Марга­рита-Виктория Равенсбург-Равенау в лучшем базельском отеле «Кайзергоф», и нельзя сказать, чтобы это время про шло даром. К ней успели при­выкнуть, завязалось несколько тех приятных, необременительных, ни к че­му не обязывающих знакомств, кото­рые возможны разве лишь на трансат­лантическом пароходе, на курорте да в го­стинице. Одно дело, когда людей соеди­няет многолетнее оседлое соседство — тут часто отношения поддерживаются про­сто в силу необходимости, и эти отношения порою больше напоминают необъявленную войну. Своих соседей люди, увы, выбирать не могут. И совсем другое дело — времен­ное сообщество, образованное чистой слу­чайностью и распадающееся с окончанием пути.

Маргарита подружилась с хозяином оте­ля. Ему было изрядно за пятьдесят, но он просил называть его Иоганном, без всяких почтительных приставок. По его распоря­жению цветы в номере Маргариты меня­лись дважды в день.

Музыканты из ресторанного оркестра прониклись к ней такой симпатией, что од­нажды их руководитель, трубач, попросил Маргариту назвать любимые вещи, и с тех пор джаз каждый вечер встречал ее появ­ление в зале исполнением блюза. А удар­ник, толстый добродушный мулат из Алжи­ра, подарил ей свой талисман — выточен­ную из черного дерева обезьянку, которая висела у него на стойке для тарелок.

За нею пробовали ухаживать, празда не очень настойчиво, два джентльмена, оба из Англии, с одним из них она несколько раз танцевала. Но вскоре приехали их жены, и флирт с джентльменами сразу потерял с их стороны всякую домогательскую окрас­ку, чему она была только рада.

Вся прислуга в отеле любила ее, хотя Маргарита, как это делают некоторые, сов­сем не играла в демократизм.

Она вообще никогда ни под кого не под­лаживалась ради достижения мелких житей­ских благ или каких бы то ни было корыст­ных целей. Именно поэтому роль, которую поручил ей сыграть этот обаятельный, не­понятный, но внушающий беспредельное доверие Ганри Манинг, долго пугала ее не­обходимостью притворяться. Она не пред­ставляла себе, как это можно — рассчитанно лгать незнакомому солидному человеку, чтобы добиться его расположения, а по­том употребить это расположение ему во вред. Правда, у нее лично никаких инте­ресов в данном случае нет, а Ганри, когда они говорили на эту тему при ее отъезде, иронически заметил, что еще не известно, кто тут сколько потеряет и сколько приоб­ретет. А насчет рассчитанной игры он дал один совет: ей надо вообразить, что она попала на затянувшийся бал-маскарад. Ведь когда все в масках, принято друг дру­га дурачить и разыгрывать.