Дмитрий Быков – #заяц_прозаек (страница 70)
Звонок прервал речь Константина Алексеевича на самом интересном месте. Одиннадцатый «Б» завороженно глядел на учителя, забыв про перемену. У всех двадцати восьми учеников в мыслях была картина встречи с инопланетным разумом.
Константин Алексеевич вошёл в учительскую и поёжился — волны неприязни, исходившие от Изабеллы Марковны, «англичанки», и Людмилы Львовны, «русички», были настолько осязаемыми, что, казалось, сейчас сомнут его и превратят в камбалу. Физик-астроном представил себя лежащим на паркете учительской — нелепая плоская рыба в старомодном синем костюме, глаза на одной стороне лица, а очки… что ж, видимо, очки ему придётся заказывать новые, обычная конфигурация, подходящая человеческим лицам и глазам, тут не подойдёт.
— А скажите-ка, любезный Константин Алексеевич, — сварливый голос «англичанки» прервал его размышления об очках, — вы зачем ребят с толку сбиваете?
— Простите? — физик в недоумении посмотрел на Изабеллу Марковну.
— Вы ваньку-то не валяйте, всё вы прекрасно понимаете! — Людмила Львовна только что не шипела на собеседника. Константин Алексеевич немедленно дорисовал ей в своём воображении кошачью шерсть, встопорщенные усы-вибриссы, прижатые к голове уши и бьющий по ногам яростный хвост.
Изабелла Марковна потрясла в воздухе костлявым кулаком — то ли угрожая физику, то ли призывая на его голову кару небесную:
— Весь одиннадцатый «Б» собирается поступать на физмат — они, видите ли, надеются изобрести какой-то грап-двигатель и полететь в космос!
— Варп-двигатель, — автоматически поправил коллегу физик. — Он позволяет разгонять космический корабль быстрее света за счет искривления пространства-времени…
— Да без разницы! — ярилась «англичанка». — И ладно Сухов и Дайнего, им на физмате самое место, но Виноградовой и Нееловой вы зачем эти глупости внушили?! Девочки просто созданы для изучения романо-германской группы, зачем им ваша физика?
— А Беспалов, Судаченко и Кремыслова? — вторила «русичка». — Дети прирождённые гуманитарии, какие звёзды, о чём вы?
— Извините, дамы, — чопорно ответил Константин Алексеевич, — я не виноват, что в детях проснулась любовь к точным наукам и желание шагнуть за пределы нашей галактики. И откуда вам знать, может кто-то из них действительно сможет создать двигатель, который перенесёт человечество на новую ступень развития.
Вечер первого сентября в двадцати шести семьях проходил напряжённо: когда ученики одиннадцатого «Б» сообщали родителям, что поступать они будут не на экономический-юридический-филологический-РГФ, а на физмат, родители хватались за сердце.
— Ну как же так, Данечка! — стонала мать-главбух, пока отец-финдиректор капал ей в стакан пустырник.
— Только через мой труп! Лучше я тебя собственными руками придушу! — орал отец-адвокат.
— Убийство в состоянии аффекта, сто седьмая часть первая, до двух лет исправработы или либо ограничение свободы трех, — флегматично комментировала мать-судья, допивая второй бокал коньяка.
И только в семьях Сухова и Дайнего царили мир и спокойствие — Вадик и Никита собирались на физмат ещё с седьмого класса.
Константин Алексеевич переступил порог своей квартиры, тщательно запер дверь и принялся раздеваться. Он безумно устал за день — попробуй-ка, внуши двадцати восьми ученикам любовь к астрономии, физике, вложи в их головы желание вступить в контакт с инопланетянами! Да ещё эта ссора с филологами — после любви, внушённой ученикам, сил на новые эмпатические воздействия не осталось.
Физик сокрушённо покачал головой, снял синий костюм, аккуратно повесил на вешалку. Стянул человеческий облик, разложил на диване. Оглядел единственным глазом на стебельке: всё ли в порядке, нет ли складочек. Одобрительно помахал в воздухе псевдоподиями — всё хорошо.
Заглянул в кладовку, за дверью которой скрывался пространственный карман, где уже второе столетие стоял его звездолёт, и пошлёпал в ванную. Там Константин Алексеевич, он же Прышмышглон с Апудокерголу, свернулся клубочком в тёплой воде и прикрыл глаз тремя веками. Снилось ему звездолётокрушение, падение на Землю, которое осталось в земной истории Тунгусским метеоритом, проступало сквозь сон вновь пережитое отчаяние, когда Прышмышглон понял, что двигатель и передатчик сломаны, а до запчастей миллионы парсеков. Снова навалилась усталость от бесконечной вереницы учеников, которым он второе столетие внушал любовь к физике и астрономии в надежде, что кто-то из них станет той особью, что изобретёт земной вариант варп-двигателя. И тогда звездолётчик с Апудокерголу сможет починить свой корабль и вернуться домой. А потом наступила глубокая фаза сна, в которой совсем ещё маленький Прышмышглон подбрасывал псевдоподией энергошарик и глокотал.
Галина Б. Русского не будет
— Русского не будет! Веруша заболела! — радостно заорал кто-то. Класс наполнился воплями диких койотов и грохотом военных барабанов.
Как новость о болезни учителя, минуя все мыслимые пути передачи информации, попадает в чью-то голову — загадка, кстати. И почему в большинстве случаев оказывается, что инфа верна только наполовину — тоже. Конечно, не в том смысле, что заболело только пол-училки.
— Десятый Б! Прекратить базар! — перекрывая звуки ада, протрубил глас шестирылой Серафимы, нашей директрисы, — Встали! Сели! В связи с болезнью Веры Петровны некоторое время уроки у вас будет вести Юлия Александровна.
Эта самая Юлия Александровна, практиканточка, пиджак длиннее юбки, пряталась за спиной Серафимы. Ссыт, ясное дело. Она у нас уже неделю на русском и литре сидит, приобщается. Ну вот, и доприобщалась. С разбегу — и в ров с крокодилами.
— Здгавствуйте, дети! — пискнула Юлечка.
Оно еще и картавит!
— Для ознакомления с вами и с целью… Чтобы составить мнение. Для пговегки, — Юлёк вдохнула, медленно выдохнула, — Будем сегодня писать сочинение. Тема — свободная. Напишите о себе, о своих мечтах, планах. О том, что для вас важно. Начните со слов…
Серафима, одобрительно кивая, выползла за дверь. На доске возникло «Здравствуйте! Меня зовут…» Надо признать, писала Юлёк до отвращения каллиграфически.
Класс обреченно зашуршал тетрадями.
Меня зовут Виктория, — начала я, и настроение упало окончательно. Отвратительное имя. Подарившее мне кликуху «Виктория Сикрет», переросшую в «ВикCик». Ненавижу. Победительница, как же. Спрашивается, где я — и где победы. Нет, при моем гренадерском росте победы ожидались. Просто должны были ссыпаться в закрома. В спорте, например, хорошо побеждать с ростом 175 и ногой сорокового размера. Бег там, баскетбол, весла, штанга. Диски и болы. Ждут вас. Что ж вы не?
А я не. Не спортивная. Не азартная. Не упертая. Ненавижу отжимания и качание пресса. Да и пресс у меня, надо признать. Я книжки люблю. И купаться. Кошек еще.
О чем писать-то? Не о кошках же.
Меня зовут Краев Михаил. Я с детства интересуюсь…
Черт, давно такого бреда не писал. Детсад какой-то. Эта Юлия Александровна, конечно, ничего так. Фигурка. И в целом. Симпатичная. Но не думает же она, что ей сейчас класс накатает воз признаний о сокровенном. Ага, ждите. Булыгин вон, по роже вижу, какую-то хамскую муть строчит. Хорошо если не «Встретимся на сеновале, детка?»
Я скосил глаза на соседнюю парту, через проход. Получил оттуда трепетный взор и хлопание ресниц. И пальчики сердечком. Алина-Малина. Мы с ней с нового года… ну встречаемся, в общем. С нее вот станется выдать на-гора страниц пять о нашей неземной любви. А любовь. Ну как — любовь… Просто однажды началось: куда я — туда и она. Заговорит — и цоп за пуговицу. И не уйдешь уже. В глаза снизу заглядывает. Она маленькая, до плеча мне. И всё помочь ей надо. И всё объяснить что-то. Донести. Принести. Починить. Встретить. Подождать. Проводить. И уже все знают, что мы — вместе. И уже все пацаны мне завидуют и смотрят этак. С намеком. И уже вся наша бабская кодла с ней не разговаривает. Одна Вика Шапошникова, пожалуй, у Алинки и осталась. Вика. Виктория Сикрет Шапошникова. Интересно, кстати, а она о чем строчит? Сикрет?
Меня зовут Малинина Алина. Моя мечта — стать врачом. Я считаю, что врач — самая благородная на свете профессия.
На самом деле врач из меня — как из Шапошниковой балерина. Или как из Краева — балерун. Мишка — он как реальный медведь, здоровый, неуклюжий. Умный, правда, и добрый. Открытый такой и доверчивый, как три рубля. Если б вот Артемий был таким. Эх, Артемий-Артемий, Тёма-Тёмушка, темная головушка. Сидит… На полях тетради рисует что-то. Сочинение идет, похоже, лесом. Задумался. Художник. Эх..
Врач — это человек, всецело преданный своему высокому призванию…
— Про что врешь, Викуся? — басит Краев, развернувшись ко мне.
— Отвали, не твое собачье, — огрызаюсь я, прикрывая рукой написанное. Прикрывать, вообще-то нечего. Корме «Меня зовут Виктория» больше ничего пока не добавилось.
— Да не шипи, я только стиралку попросить хотел.
— Я и не шиплю, — отвечаю тихо и уже в спину.
Папа как-то, классе во втором, прикрепил мне над столом лозунг «БОЙСЯ БЫТЬ СЕРЕДНЯЧКОМ!» Из журнала вырезал. Вот я на всю жизнь и испугалась. Быть собой. Потому что я — середнячок из середнячков. Из тех, кто в соревнованиях на середнячковость займет место ровно в центре. Люблю рисовать, но не умею. Артемий вон умеет так, что ой. Нет, он, конечно, ни разу не Леонардо. Но я-то, я-то даже не Артемий. Мишка — просто тупо умный. Если так можно сказать. Ему контрольную по матеке на пять — как мне… Как мне не знаю, что даже. Как мне час в речке просидеть. Или кошку за ухом почесать. Больше я ничего, собственно и не умею толком. Алинка красивая, как картинка. Танька на гитаре играет и поет, а на мне медведь оттоптался. Так и проживу жизнь. Среднюю. Середнячковую. Тоскааааа.