Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 91)

Неподалеку на составленных одна к другой скамейках сгрудилась компания молодежи с магнитофоном и гитарой. Демилле вытянул из транзистора прутик антенны и принялся крутить ручку настройки. Сквозь вой и скрежет помех доносились музыка, иностранная речь, заунывное восточное пение… Он услышал вдруг русскую речь с той характерной интонацией, которую не спутаешь с другой. Женский голос с металлической окраской и почти неуловимым акцентом передавал новости. Голос то замирал, то усиливался, на его фоне пульсировала морзянка. «Вчера в Москве скончался известный актер театра и кино, исполнитель популярных песен Владимир Высоцкий», – тем же равнодушным, констатирующим голосом сказала дикторша, а дальше было не разобрать, свист, скрежет…

Демилле сидел оглушенный. Неужели правда? Да, в таких вещах они точны. Это не какой-нибудь комментарий, а факт. Смерть. Господи, как нелепо!.. Его охватила горечь, он понял внезапно, что произошло нечто важное не только для него и для искусства, но для русской жизни вообще. Чувство это было не похоже на то, что он пережил со смертью Аркадия. Там было сожаление по поводу незадавшейся жизни, здесь – боль, горечь и почти мгновенное осознание масштаба потери не для искусства даже, а именно для нации. И не в популярности тут дело, а в том, каким путем и почему пришла эта популярность. И даже не в этом, а в чем – объяснить нелегко. Надо быть русским и жить в этой стране, чтобы понять.

Словно в подтверждение его мыслей, из магнитофона на соседней скамейке вырвалась песня Высоцкого. «Я стою, как перед древнею загадкою, пред великою и сказочной страною. Перед солоно да горько-кисло-сладкою, ключевою, родниковою, ржаною…» Сказать им или не говорить? Нет, не надо. Узнают сами… Он поднялся со скамейки и пошел к тещиному особняку. Какое-то неудобство было в мыслях, некая неловкость, пробивавшиеся сквозь раздумья о Высоцком. Уже подходя к дому, он понял: стыд! Этим чувством был стыд. Ему, русскому человеку, сообщил эту горестную для него и для каждого русского новость чужой иностранный голос! Да разве могут они понять – чем он был для нас?! Но они будут говорить и строить умозаключения, а мы будем молчать… Мы будем молчать.

За ужином он был мрачен, безмолвствовал. Теща тоже была не в духе, что выражалось в зловещем звоне посуды. Лиля сидела, не поднимая глаз; она слишком хорошо знала эти признаки надвигающейся бури.

– Ты знаешь, Лиля, Высоцкий умер, – обратился к ней Демилле, чувствуя, что затевать любой разговор опасно: Серафима Яковлевна ждала лишь повода, чтобы вступить в бой.

Не успела Лиля ответить, вернее, она и не хотела говорить, а только подняла на Демилле умоляющие глаза – не надо, мол! потом! потом! – как Серафима встрепенулась.

– Это какой Высоцкий?

– Актер, – коротко ответил Демилле.

– Это который хрипит? Таких актеров на базаре пучок – пятачок. Полудурок!

– Он очень популярен, – заметила Катя, так что по тону нельзя было понять – осуждает она или защищает.

– Популярен среди алкоголиков. И сам алкоголик был. Оттого, наверно, и подох.

Мгновенное бешенство закипело в Демилле. Он побледнел, у него начала прыгать нижняя губа. Стараясь унять ее, он произнес с трудом:

– Вы не смеете так говорить. Этот человек сказал о русской жизни столько…

– О русской жизни?! Да ты-то что понимаешь в русской жизни?! Русский нашелся! Я не смею! А вот смею! – загремела теща.

– Ну, заяц… – попытался успокоить ее Михаил Лукич, но Серафиму было уже не остановить.

– А что, неправда? Наплодили бездельников! Один бездельник орет, другие похваливают! А сами палец о палец не ударят! Интеллигенты вшивые! Вы, что ли, страну защищали? Вы ее строили? А туда же – орать! Обличать! Диссиденты вы, антисоветчики, а не русские! И Высоцкий ваш – диссидент! Русские – мы!

Все сидящие за столом уткнулись в тарелки. Лишь Серафима и Демилле смотрели друг на друга ненавидящими глазами. Приступ бешенства у Демилле прошел, дрожь унялась – инстинкт подсказал ему, что надобно быть спокойным, иначе он проиграет.

– Да, вы – русские, – медленно начал он. – Вы – русские, не помнящие своего родства. Вы из тех русских, которые во все времена были сытым самодовольным стадом. Вы – русские, которым не нужна русская история и культура. Вам никакая не нужна! – выкрикнул он, чувствуя, что губа снова начинает прыгать. – Вы – русские, которые травили Пушкина, которые предавали анафеме Толстого, которые довели до пули Маяковского, которые Ахматову называли изменницей, а Пастернака – жидом! Я ненавижу вас!

Теща улыбалась, глядя на Демилле. Казалось, ей были приятны его слова.

– Вот и договорился, зятек… Вот и обнаружился… – продолжая улыбаться, с расстановкой произнесла она и оглянулась, точно ища поддержки. Она не ошиблась: за изгородью, отделявшей сад от соседнего участка, уже торчали ошеломленные головы соседей.

– Мы его вареничками кормим, а он советскую власть поносит, – возвышала голос Серафима.

– Вы – не советская власть! Не путайте! – закричал Демилле, вскакивая из-за стола.

– Я-то не путаю и никогда не путала. Учить меня вздумал, сопля несчастная! Барчук! Мало мы вас душили, как видно! Но ничего!

– Мама… – простонала Лиля.

– Ну, заяц… – убитым голосом произнес Михаил Лукич.

Демилле бросился наверх, сопровождаемый криками и угрозами тещи. Слава богу, собираться недолго! Он затолкал в портфель вещи, огляделся – не забыл ли чего? Тут ему на глаза попалась гипсовая статуэтка, изображавшая Венеру Милосскую, – грубая рыночная поделка, которыми полон был дом. Не помня себя, он схватил ее и грохнул об пол. Она разлетелась вдребезги, что несколько успокоило Евгения Викторовича. На ходу застегивая портфель, он сбежал вниз. У выхода из дома его ждала Лиля. Поодаль, за столом, еще бушевала буря.

– Женя… Ну зачем?.. Куда ты?.. – шептала Лиля.

– Лиля, прости. Не могу больше, – Евгений Викторович поспешил к калитке.

Последнее, что он запомнил, затворяя калитку со стороны улицы, были страдающие, полные слез Лилины глаза да выкрики тещи: «Катись! Катись!» – сопровождаемые бурным хохотом.

Глава 21. Дачный роман

Участок зарос высокой, в Егоркин рост, травой – крепкой, высушенной солнцем, с метелочками соцветий, над которыми, ворча, нависали пчелы. Длинные жилистые стебли делали траву похожей на деревья, и Егорке легко было представить себя крохотным в дремучем лесу трав, когда он, присев на корточки и совсем утонув в зелени, следил внимательным взглядом за трудолюбивой жизнью муравьев и божьих коровок.

Серый некрашеный забор вокруг участка обветшал, покосился, зиял дырами в частоколе, сквозь которые Егорка выбирался наружу – в чистый сосновый лес с подстилкой из мха и пружинящими кустиками черники.

Здесь хорошо было опуститься на мягкий мох, притулиться спиною к дряхлому пню и аккуратно, по одной обрывать фиолетово-черные ягодки, от которых синели пальцы.

Просторный участок с запущенным садом, летняя кухня с высокой печной трубой, торчавшей из крыши, точно труба парохода, сараи, колодец, приземистая баня, сам бревенчатый дом – все постройки некрашеные, посеревшие от дождей и времени – стали для Егорки неведомой страною, требующей исследования. В дровяном сарае висело серое, как валенок, осиное гнездо, вокруг которого угрожающе вились осы. Затаив дыхание, Егорка следил за ними снизу, стараясь не шелохнуться, чтобы избежать нападения. Под сараем изредка слышалось шуршанье. Там жил еж, которого Григорий Степанович называл Гавриком. В крыше сарая были дыры, будто голубые заплатки неба на угольном с блестками слюды рубероиде.

Все было ветхим, с прорехами; ржавые гвозди болтались в трухлявом дереве, скрипели дверные петли, стучал ворот колодца, сбрасывая ведро в длинную бетонную трубу, на дне которой блестело глазом пятнышко воды.

Тем более странной среди этого запустения казалась искусственная страна, огороженная низеньким забором и находившаяся посреди двора.

Она имела размеры шесть на шесть метров и представляла собою миниатюру паркового искусства: постриженные кусты туи, две скамеечки оригинальной формы, аллейки, посыпанные гравием, искусственный ландшафт, по которому были проложены на миниатюрных шпалах рельсы электрической железной дороги с многочисленными стрелками, ответвлениями, мостами, туннелями, семафорами, домиками стрелочников и проч. и проч. Григорий Степанович называл это все «Швейцарией»; первым делом по прибытии на дачу он восстановил железную дорогу, находившуюся в доме на зимнем хранении. Естественно, Егорка помогал ему с горящими глазами. Когда все стрелки и рельсы были уложены, все семафорчики восстановлены, Григорий Степанович вытянул из дома длинный электрический шнур с розеткой на конце и вынес картонную коробку, где хранились электровозы и вагончики. На торжественное открытие «Швейцарии» были приглашены Мария Григорьевна и Ирина Михайловна. Ирина выскочила из кухни, раскрасневшаяся от горячей плиты, на которой она с грехом пополам стряпала обед; генерал усадил ее рядом с дочерью на одной скамеечке, сам сел с Егоркой на другую, держа в руках пульт управления. Составчик в пять вагонов уже стоял на рельсах у маленькой платформы.

– Ну, с Богом! – провозгласил генерал. – Давай, Егор!

И Егорка осторожно повернул ручку регулятора. Состав дрогнул и с жужжанием покатился по рельсам, нырнул в туннель, выскочил, пересек по мосту ручеек, свернул на стрелке на левый путь и покатил дальше, объезжая скамейки. Обе женщины, генерал и Егорка следили за ним, как за чудом. Генерал управлял стрелками. Они еле слышно щелкали, заставляя вагончики с электровозом причудливо изменять путь.