Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 72)

Аркадий встретил его на перроне в распахнутой куртке. Он щурился на солнце, подставив ему обросшее лицо, а рядом стояла рыжая гладкая собака с искательным взглядом печальных глаз. Они были чем-то похожи – Аркадий и собака: в бороде Аркадия под солнцем пробивалась рыжина, да и куртка песочного цвета была под масть собаке.

Аркадий повел его вглубь поселка, собака поплелась следом.

– Твоя? – спросил Демилле, оглядываясь на нее.

– Нет, бездомная. Мы с нею просто дружим.

Прошли мимо железных ворот РСУ дачного треста – Аркадий перекинулся двумя словами с дежурной бабкой – и через пять минут были на месте. Голубая, давно не крашенная дача с мезонином, отчего старая краска отставала и выгибалась чешуйками, а кое-где и вовсе отвалилась, стояла посреди заросшего кустами сирени участка, обихоженного лишь отчасти, на небольшом клочке возле дачи, а дальше, у забора, начинался сосновый лес, обрывавшийся тем же забором, вокруг которого разбросаны были стандартные домики дачного треста без огороженных участков. Как видно, дача строилась давно, когда вокруг был лес, а теперь от этого леса сохранилась лишь цитата, если можно так выразиться, в виде нескольких соток.

Было тепло, тихо, умиротворенно. Дачный сезон еще не начался. От канав, будто выложенных черными прошлогодними листьями, струился теплый пар; на участках жгли подсохший на солнце сор, и сизоватый дымок нехотя выползал из нор, разливался прозрачными озерцами в воздухе, запахом своим напоминая Демилле что-то давнее, из детства, а может быть, из темной дали времен до него… «Дым отечества» – как точно сказано! Демилле против воли испытал растроганность.

И старуха, встретившая их на участке, тоже натолкнула на литературную ассоциацию: Васса Железнова. Демилле пьесы Горького не читал, не довелось, но помнил откуда-то образ властной женщины гренадерского роста со зловещей фамилией. По-видимому, так дело и обстояло, ибо Аркадий поздоровался со старухой довольно подобострастно и тут же представил Евгения Викторовича, испросив разрешения для того пожить на даче. Старуха, выпрямившись, стояла средь взрыхленных грядок, руки у нее были в земле, но, несмотря на это, она не утратила царственности. Выслушав Аркадия и бросив пронизывающий взгляд на Демилле, она кивнула: разрешаю! Бывшие одноклассники взошли на высокое крыльцо и очутились внутри дачи, где пахло еще зимним нежилым духом.

Впрочем, печка топилась; в мансарде, куда взобрались приятели, было почти по-летнему тепло и солнечно.

Демилле оглядел свое новое пристанище, и оно понравилось ему больше, чем другие, – простором, беспорядком, рассеянной пылью, толпившейся в снопах солнечного света, бившего из высоких люнетов под скошенным потолком.

В мансарде было две комнаты, отделенные друг от друга беленой стеной, в которой проходила труба печки. Из обеих комнат вели двери на балконы, выходившие один в фасадную сторону, на улицу, по которой, они пришли, а другой – на зады, в частокол прямых сосновых стволов.

В комнатах все кричало о бедности, вольнодумстве, безалаберности. Книги лежали стопками на полу, на старых диванах и матрацах валялось какое-то тряпье, по стенам висели акварели, графика, вырезки из журналов. Массивный стол был весь уставлен посудой, пустыми бутылками, баночками с краской – по всему видно, он никогда не убирался, лишь расчищалось место в нужный момент для нужного дела.

Аркадий определил Демилле в комнату, выходившую балконом на участок, а сам остался в той, где стоял стол. Демилле разложил свои бумаги и инструменты на полках, тянувшихся вдоль стен, для чего ему тоже пришлось расчистить место от книг, коробочек, бутылок, машинописных листков и сушек, валявшихся повсюду в больших количествах. После этого Евгений взялся за сооружение стола, необходимого ему для работы. Они спустились с Аркадием вниз и обследовали дачу. Оказалось, что здесь можно найти любую обиходную вещь, какую только можно себе представить, – правда, либо старую, либо изломанную, а чаще то и другое вместе. Им удалось откопать растрескавшуюся столешницу, а в другой комнате найти плоский сундук, забитый почему-то серым свалявшимся ватином; то и другое (естественно, с разрешения старухи) было перенесено наверх, и Евгений получил прекрасный рабочий стол, на котором и расстелил привезенный с собою чертеж.

Аркадий был сосредоточен и немногословен. Сразу после сооружения рабочей плоскости для Евгения отправился к себе, расчистил место на своем столе и выставил туда плоскую пишущую машинку, на которой принялся что-то стучать – медленно и упорно, пользуясь лишь одним пальцем.

Евгений Викторович не стал ему мешать, а спустился вниз в одной рубашке и, засунув руки в карманы, отправился гулять по участку. За сараем нашел он место для пищи и колки дров с топором, вогнанным в иссеченный чурбак. Тут же валялись и колун, и свежераспиленные березовые чурки. Евгений Викторович поставил первую на чурбак, взмахнул колуном и легко, удивляясь своей ловкости и сноровистости, опустил острие на чурку. Она со звоном раскололась. Демилле обрадовался победе, хотя чурки, по правде сказать, были невелики по толщине – вершка четыре, если пользоваться приличествующей занятию Евгения мерой длины.

Стук топора разносился далеко окрест, ему еле слышно вторила пишущая машинка Аркадия, звуки которой вылетали из мезонина. Прилетевший дятел устроился на сосне и выпустил длинную руладу барабанной дроби… Хорошо! Вольно!

…Они с Аркадием не заснули до утра, рассказывали друг другу все двадцать с лишним лет жизни, что промелькнули после выпускного вечера, и хотя не были в школе даже приятелями, почувствовали, что сдружились за этот разговор. Им показалось даже обоим, что и тогда, в юности, стремились один к другому, имели потребность высказаться, да как-то не получилось… придумали, наверное. На балконе, выходящем в рассветный сосновый участок, дымился сизой струйкой самовар – настоящий, медный, с продавленным боком, – куда Аркадий пригоршнями засыпал запасенные с прошлого лета сухие сосновые шишки. Сухари да соленые сушки – вот и вся еда. Спиртного не пили – Аркадий не употреблял по здоровью, да и не хотелось.

История Аркадия неотделима была от его страсти к стихотворчеству. Он начал писать стихи в армии, куда попал после неудачного поступления в мореходное училище. Рухнула детская мечта о море, вместо нее возникли вдруг казарма, строй и старшина Пилипенко, который с первого дня стал Аркадию злейший враг. Аркадий по натуре был вял, меланхоличен, а меланхолия в армии недопустима. Что угодно, только не меланхолия! Потому товарищи по казарме над ним посмеивались, а старшина издевался. Аркадий и в солдатах оказался одиноким; от одиночества и бессилья начал писать стихи, меланхолический строй которых уводил его от нарядов и дежурств, строевой подготовки и ночных учебных тревог. Стихов этих он никому не показывал и в стенгазету части не предлагал, как иные. Будто знал – опять будут смеяться. Так и явился он из армии в Ленинград с вещмешком и тремя общими тетрадками стихов.

Одноклассники к тому времени уже почти все были студентами со стажем – не подступись! – учиться его не тянуло, и Аркадий от растерянности женился, сам не помнит как. В армии он получил специальность электромеханика и устроился с нею на комбинат бытового обслуживания, в ателье по ремонту электроприборов. Но все это внешнее – и работа в ателье, и женитьба, и даже появившаяся через год дочка, и даже безденежье, – все было ничто перед заветными тетрадками, которые накапливались у него в ящике стола, пока он не решился, испросив разрешения у машинистки комбината, перепечатать наиболее удачные, по его мнению, строки, чтобы показать их кому-нибудь. (Жена Аркадия ни до замужества, ни после о пристрастии его не догадывалась.)

Случилось так, что папка со стихами попала к Арнольду Валентиновичу Безичу. Аркадий теперь уже и не знал – хорошо это или плохо. Произошло это чисто случайно: Аркадий попал к Безичу, выполняя рабочий наряд. Арнольду Валентиновичу вздумалось тогда оборудовать электрическими лампочками приобретенные бронзовые настенные канделябры, для чего и был вызван на дом электромеханик Кравчук. При любви Арнольда Валентиновича к беседам да при его обходительности, интеллигентности немудрено, что Аркадий был очарован, сразу и безоговорочно признал над собою духовную власть. Чтобы хоть как-то вырасти в глазах Безича, возвыситься хоть на вершок (опять вершок!), признался в сочинительстве. Разумеется, Безич потребовал папку. Не попросил, а именно потребовал. Папка была принесена, а за нею и все тетрадки. И вот, пока электромеханик Кравчук возился с канделябрами, привинчивая к ним патроны «миньон» и проводя в ник скрытую проводку, Арнольд Валентинович в другой комнате читал стихи – и Аркадий, конечно же, кожей чувствовал каждое перелистывание страницы, повторяя про себя строки, которые сейчас возникают перед взором Арнольда Валентиновича, ставя себя на его место, стараясь понять – нравится или нет? Он обливался потом и обмирал от страха, когда Безич, подчеркнуто холодный и неприступный, выходил из комнаты в кухню, возвращался обратно с чаем, даже не удостоив поэта взглядом. Аркадий сверлил проклятую бронзу, прятал в металлических лепестках «миньоны» и уже не мог перенести этой пытки, как вдруг…