Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 67)
Речи, а тем более доклада, не планировалось. Тем не менее майор, оказавшись лицом к лицу с внимающим залом, почувствовал ее необходимость. Слова нашлись легко, и не то чтобы казенные, а свои, от сердца – и все же не совсем свои, а всеобщие, но забытые, оставшиеся там, в туманной дали пятидесятых.
И те из кооператоров, кто помнил иные, еще более туманные времена, и сорокалетние, и молодежь, родившаяся после войны, сейчас, сидя в этом обыкновенном зале обыкновенной школы, украшенном обыкновенными плакатами, чувствовали, что происходит нечто такое, чего уже давно ждали, о чем неосознанно грезили, страдая от разъедающей общество язвы индивидуализма и лицемерия, когда на словах человек человеку был «друг, товарищ и брат», а на деле оборачивался волком, когда… но что об этом говорить! Почувствовали локоть друг друга, все были равны в этом зале, все – кооператоры, а перед ними стоял мудрый и спокойный руководитель в парадном мундире.
У тех, кто постарше, это смутно с чем-то ассоциировалось; молодые же внимали с чувством, поскольку дух коллективизма, вспыхнувший в кооперативе благодаря беде и общей борьбе с нею, был, что ни говори, весьма необычным и притягательным, а главное – согласовывался с воспитанными общественными установками, а не противоречил им, как обычно бывало.
И вот что удивительно – формы единения были те же, казенные: собрание, субботник, демонстрация, художественная самодеятельность, а чувства рождали непривычные, истинные. Должно быть, потому происходило так, что беда коснулась самого сокровенного – собственного дома – не учреждения, не завода, – и стало вдруг понятно, что справиться с нею можно только самим и только объединившись.
Как сильна все же коммунистическая идея! Как красива она, как благородна! За миг практического приобщения к ней, за полноту испытанного при этом чувства каждый из нас (многие из нас… в общем, такие люди еще есть) готов отдать многое и многое…
Впрочем, это больше годится для отступа, а мы теперь не отступаем, а только наступаем – вперед, читатель!
Вперед, мистер Стерн!
Со сцены, пока мы с вами теоретизировали, уже лились взвизгивающие звуки молдаванески, а те самые мальчик и девочка в костюмчиках потешно и не в такт топтались на месте, взявшись за руки и высоко вскидывая голые коленки. Аккомпанировал на баяне Серенков, его застывшее лицо ничего не выражало, в то время как пальцы с удивительным проворством бегали по клавиатуре.
Детям щедро похлопали, и Светозара Петровна объявила следующий номер: художественное чтение. На сцену вышла Вера Малинина – она сильно изменилась в последнее время, прибавила уверенности, помолодела и похорошела. «Лермонтов. Мцыри», – сказала она и принялась читать хрестоматийный отрывок из поэмы – поединок с барсом. «Но в горло он успел воткнуть и там два раза повернуть свое оружье. Зверь завыл…» – читала уверенно и с выражением.
Затем Сурен Карапетян без сопровождения спел армянскую народную песню, а Файнштейн прочитал юмористический рассказ – мой, как ни странно! где он его откопал? вероятно, в каком-нибудь журнале, – причем всеми силами души старался передать сложный подтекст рассказа, которого – клянусь! – там и не было. Я стараюсь все вынести в текст, во избежание недоразумений.
На сцену вышел квартет Рыскалей – майор при параде, Клава и двойняшки Марина с Наташей, вполне оформившиеся уже девицы, очень похожие на мать. Серенков склонил голову, прикрыл глаза и заиграл «Ромашки спрятались, увяли лютики…», Клава повела чисто, дочки подхватили: «Зачем вы, девочки, красивых любите…» Рыскаль тихо и печально вторил.
Так искренно пели они, что женщины в зале прослезились, а мужчины сурово нахмурили брови, кроме генерала Николаи, который, наоборот, распахнул глаза и с удивлением взирал на сцену.
– Надо же, какие молодцы! – шепнул он Ирине, тоже против воли растроганной.
Рукоплескали Рыскалям еще добротнее, а они, смущенно покланявшись, затянули есенинское «Не жалею, не зову, не плачу…» – да еще лучше прежнего! Девочки порозовели, голос Клавы дрожал от волнения, а майор усердно помогал себе бровями, оставаясь в целом вполне статуарным.
На бис исполнили «Вечерний звон» – коронный номер. Рыскаль глубоко и неторопливо подавал свои «бом-бом», пока жена с детьми, точно ангелы на небесах, выводили мелодию. Зал рыдал в буквальном смысле слова.
Кроме удовольствия, доставляемого пением, еще одна причина заставляла кооператоров радоваться, возможно, и неосознанно, а именно – простота и душевность руководителя, которые демонстрировались с полной убедительностью.
Выступивший после Рыскалей вокальный дуэт с самодеятельной песенкой на тему летающих домов не имел и половины того успеха. И тут нравственное чутье не подвело кооператоров. Может быть, это и грубое сравнение, но… «в доме повешенного не говорят о веревке» – и оно подтвердилось.
Татьяна Федоровна Чирва неожиданно для всех сплясала украинского гопака, задорно стуча каблуками, молодожены-студенты, занимавшиеся в кружке бального танца, подучили бразильскую самбу – он в черном смокинге, она в пышной кружевной юбочке… Серенков аккомпанировал всем, и весьма квалифицированно, а затем исполнил свою «коронку» – «Полет шмеля» композитора Римского-Корсакова, блеснув виртуозной техникой. Старики Ментихины порадовали юмористической миниатюрой, ими же и сочиненной: Светозара Петровна изображала кассиршу универсама, а Светозар Петрович – воришку-покупателя, припрятавшего под полою банку сардин. При этом брат и сестра обнаружили бездну юмора и артистического дара – кооператоры покатывались, глядя, как Светозара Петровна, оставив кассовый аппарат, производит детальный обыск покупателя и извлекает на свет божий содержимое карманов…
Вообще раскованность на сцене и в зале была полнейшая. Будто рухнули разделявшие кооператоров перегородки – никто не боялся показаться таким, каким он есть, и великодушно принимал другого со всеми его слабостями и достоинствами.
Ирина заметила, что генерал достал из кармана носовой платок и как-то странно комкает его в руках, теребит, прячет в кулаке… Он бросил на нее взгляд и смутился.
– Не могу вспомнить один фокус… Очень забавный фокус. Исчезновение носового платка. Хотелось бы показать…
Не успела Ирина придумать какое-нибудь возражение, как Светозара Петровна, вновь появившаяся на сцене в качестве ведущей, объявила:
– А сейчас, товарищи, гвоздь нашего вечера! Валентин Борисович Завадовский! Опыты с телекинезом!
Зал загудел. Несколько мужчин в штатском, не проживающих в нашем доме и сидевших в первом ряду, подобрались и вскинули головы, уставившись на сцену с повышенным вниманием.
Из-за кулис вышел Валентин Борисович, сопровождаемый Кларой. Она осталась стоять у задника сцены, не спуская глаз с мужа, а Завадовский вышел на авансцену и едва заметно поклонился. Публика по инерции приветствовала его аплодисментами.
– Это тот, который дом угнал! – возбужденно проговорил кто-то, объясняя соседу.
С Валентином Борисовичем произошли перемены. Он прибавил уверенности и достоинства, почувствовал себе цену. Куда девался робкий кооператор, которого привыкли видеть с собачкой на спортивной площадке, куда девалась его заискивающая улыбка! Перед зрителями предстал маленький, изящный, хорошо одетый мужчина аристократического вида с несколько усталым и надменным лицом. Он подчеркнуто медленно потер одна об другую руки и проговорил чуть слышно:
– Ну что ж… Начнем.
По сигналу Клары дворники вынесли на сцену стол, а Светозара Петровна – графин с водою и пустой стакан. Все это поставили перед Завадовским на самом краю сцены. Валентин Борисович отступил на шаг, прикрыл ладонью лицо и несколько мгновений сосредотачивался.
В зале наступила гробовая тишина. Завадовский жестом, исполненным артистизма, приподнял свободную руку и плавно взмахнул ею снизу вверх.
И тут кооператоры увидели, как графин, дотоле мирно занимавший свое место на столе рядом со стаканом, медленно взлетел в воздух и, повинуясь движениям руки Завадовского, сделал небольшой круг над стаканом. Затем графин наклонился, и из него в стакан полилась вода. Бульканье воды с ужасающей отчетливостью слышалось в помертвевшем зале.
Завадовский опустил руку, и графин занял свое место на столе. Только тут Валентин Борисович отнял ладонь от лица, а зал, пришедший в себя от шока, взорвался аплодисментами. Не аплодировала только Клара, впервые лицезревшая новый талант мужа. Она застыла на фоне разрисованного под пионерский лагерь с горнами и барабанами задника, сцепила на груди пальцы и вглядывалась в затылок Валентина Борисовича с болью и нежностью.
А муж, дождавшись, когда стихнут рукоплескания, поднял обе руки перед собой и обратил их ладонями назад, к Кларе. Затем он закрыл глаза и согнул сомкнутые на обеих руках пальцы. Лицо его исказилось нечеловеческой мукой, в то время как пальцы стали медленно возвращаться в вертикальное положение. И тогда Клара, точно привязанная к кончикам этих пальцев невидимой ниточкой, поползла вверх, точно пионерский флаг по веревке, что был изображен на заднике. Несколько мгновений она не соображала, что с нею происходит, но потом вдруг в ужасе заболтала ногами в воздухе и завизжала на весь зал: