Дмитрий Быков – Потерянный дом, или Разговоры с милордом (авторская редакция) (страница 146)
«Я так не считаю».
«Ты красивая. Нет, ты прекрасна».
«Вот рожу тебе девочку, тогда узнаешь, какая я прекрасная. И алименты заставлю платить. С гонорара».
«Ну что ж. Это новый поворот сюжета».
«Ненавижу».
«Я не пойму – любишь ты меня или ненавидишь?»
«Одно и то же. Понимаешь, я согласилась быть персонажем. По-другому ты не можешь. Но хотя бы на секунду забудь об этом! Неужели для тебя не существует ничего, кроме сюжетов, образов, эпитетов… этих, как их?.. Метафор».
«Пожалуй, ничего. Все живое тут же переводится в слова».
«Но зачем?»
«Только написанное – остается».
«Так ли это важно?»
«Для меня – исключительно важно. Кто-то поставил передо мной задачу сохранить жизнь вокруг и дал для этого слово. Я бьюсь над ней уже много лет. Мне не дано узнать – решил ли я ее. Зачем я это делаю – для меня не имеет значения. Если не я, то кто же?»
«Я это уже где-то слышала».
«Так сказала одна юная женщина, ощутившая свое предназначение, но не имевшая, кроме него, никаких оснований так заявить».
«У нее получилось?»
«Вполне».
«И все же мне кажется, что тебе важно прежде всего сохранить собственную жизнь, а не мою или нашего дома».
«А как же, любимая моя! Но здесь нет ни капли тщеславия. Только во мне вы можете продлиться, только по мне могут узнать о вас потомки, рассматривая этот причудливый дом. Я не более чем прибор, своего рода микроскоп, в который они будут заглядывать. Увидав картинку, они могут похвалить микроскоп, поинтересоваться его конструкцией. Но не это самое главное».
«Не много ли ты на себя берешь?»
«О нет! Дом, что я выстроил, – лишь частичка общей большой жизни. Я не строю заводов, не пытаюсь возделывать поля. На это есть другие люди. Но мой кооперативный дом оставьте мне!»
«Ты уверен, что построил его правильно?»
«Я построил его честно. Я старался. Я вложил в него все, на что способен. Правильность постройки пусть оценивают другие».
«А нравится ли он тебе?»
«О-о, это сложный вопрос… Когда я начинал его строить, прожив в нем десять лет, я почти ненавидел его. Мне казалось, что нет такой силы, которая заставила бы моих соседей вспомнить, ради чего они когда-то объединились и, терпя лишения, воздвигли прекрасное новое здание на Илларионовской улице. Мне казалось, что равнодушие настолько прочно поселилось в их сердцах, что требуется мировой катаклизм, чтобы их проняло. Если бы мы жили где-нибудь в Мексике или хотя бы в Ташкенте! Я описал бы землетрясение, лишил бы их крова и, проведя через горе и страдания, высек бы искру любви и понимания из их сердец. Но в нашей равнинной местности не бывает землетрясений, а наводнениями моих сограждан уже не проймешь… И мне пришлось швырнуть дом к небу – я сделал это в сердцах, обидевшись на героя, но потом ничуть не пожалел об этом, хотя мой сюжет наверняка сочтут неправдоподобным. Впрочем, я не отделялся от прочих жильцов и заставил себя испытать то же потрясение…»
«Постой! Ты хочешь сказать, что дом, где мы живем, и дом, описанный в твоем романе, – одно и то же?!»
«А ты разве не знала?»
«Нет… Когда отец получил обменный ордер, мы, конечно, удивились. Очень уж странный дом. Но нам никто ничего не сказал. Я думала, ты выдумал эту историю…»
«Здравствуйте! Я сам летел в нем!»
«Родной мой, но так же не бывает. Разве летают дома?»
«Всё! Нам не о чем больше разговаривать».
«Ты обиделся?»
«Спи».
«Нет-нет! Прости меня! Рассказывай дальше!.. Вася, скажи ему!»
«Ты материалистка».
«А кем же я должна быть, по-твоему? Я каждый день вижу, как рожают! Ты бы посмотрел хоть раз, сразу стал бы материалистом!»
«Спи».
«И пожалуйста… Что я такого сказала? Дома и вправду никогда не летали. Во всяком случае, я не наблюдала».
«И Маргарита тоже не летала? И майор Ковалев не терял носа? И Медный всадник не скакал за Евгением? И Данте не спускался в ад? И Дон Кихот не воевал с мельницами? И Гулливер не был в плену у лилипутов? И кот Мурр не писал своих мемуаров?»
«Да погоди ты! Какой кот Мурр? Я ничего не понимаю».
«Читать надо больше».
«А читателей ты за меня будешь принимать?»
«Каких?»
«Новорожденных, вот каких!»
«Это довод. Сдаюсь. Твоя работа важнее… Не обижайся, я ведь люблю тебя. Вот скажи, ты веришь, что мы лежим на этой раскладушке…»
«…Нам тесно…»
«Щегол сидит на подоконнике, чай остывает на столе… Веришь?»
«В это не нужно верить. Это есть».
«Значит, есть все, о чем я написал. Я люблю тебя, и это не менее удивительно, чем летающие дома. Это самое удивительное, что есть на свете…»
«Если приставить нос к носу, у тебя получается один большой глаз».
«И у тебя».
«Ты знал это раньше?»
«Знал».
«А я только сейчас узнала».
«Поэтому я тебя люблю».
«…Кто это лает?»
«Чапка, соседская собачка».
«Фоксик желтовато-серой масти?»
«Ну да. Мы ее разбудили».
«Как интересно! У тебя Завадовские за стенкой?»
«Угу. Слышимость прекрасная».
«А ты раньше знал Завадовских? До перелета?»
«Нет, я их придумал»».
«А за стенкой кто? Прототипы?»
«Какие к черту прототипы! Самые настоящие типы! Вчера Клара приходила, просила, чтобы я после одиннадцати не стучал на машинке… Если бы Валентин Борисович не ходил ко мне в объединение, небось уже подала бы в товарищеский суд!»
«Зря ты устроил им эту встряску. Люди какие были, такие и остались…»