Дмитрий Быков – И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 (страница 6)

— Ну, знаете...

— Знаю! И на это иду. А если всю жизнь думать, кто что скажет, — ты шагу не ступишь. Сегодня всякая сколько-нибудь масштабная идея вызывает неприятие категорическое, и тут уже неважно, либеральная она, государственная, — вектор не принципиален, отторжение происходит на уровне масштаба. Чтобы нравиться, все должно быть маленькое. Я не умею делать камерные вещи и не буду. Это будет огромный, вызывающе ни на что не похожий, странный, провокативный, недостоверный военный миф по грандиозному сценарию. Писал его Илья Тилькин, музыкант, сценарист нескольких телефильмов, нашего поколения человек. Я сразу ему сказал: Илья, это должен быть великий сценарий. Он: ты от меня многого хочешь. Но я тут честен: этот сценарий может быть либо великим, либо никаким, и это, говорю, твой шанс. После него ты будешь другим человеком, и у тебя будет другая жизнь. Он сделал его, и я не могу еще сказать, какой это будет фильм, — но сценарий великий. Сейчас нет работ такого уровня.

Теперь что касается 3D. Просто чтобы вы себе представляли стилистику картины — там первая же военная сцена фантастическая. По Волге яко посуху движутся люди и пушки. Это притопленные для маскировки понтоны. Вот это их движение по водам — такой стилистический камертон. Или вот сцена: радист этот, Сережа, устраивает Кате праздник. Приглашает вдруг в кино. Она: какое кино?! Он ведет ее по лабиринту разрушенных квартир — там будет все это хорошо построено, чтобы квартиры все со следами прошлой жизни, мирной. И приводит в одну на четвертом этаже, где в ровный пролом, квадратный, как экран, видно небо. И в нем начинается воздушный бой, как настоящее страшное, недостоверное кино, — под музыкальную тему, которую написал мне композитор Линча, Анджело Бадаламенти. Если знаете, он не только кинокомпозитор — у него симфонии, исключительные по драматизму. И когда пересказываю людям картину — я ставлю эту тему: по ней все уже видно. Вот этот кусок — ночной воздушный бой сквозь пролом — будет в 3D.

Это ведь вообще такая штука, с которой пока непонятно, что делать. Опыта нет. В этой технологии снят пока один удачный фильм — «Аватар». Прочее все — пробы. Кэмерон сказал, что передохнет после «Аватара» и сделает сорокаминутную драму — просто чтобы показать возможности 3D в серьезном жанре. Ну, пока он будет отдыхать, мы уже, надеюсь, снимем. Там же не только батальные сцены, это любовная драма прежде всего.

— «До того ль, голубчик, было».

— Знаете, специальные есть исследования о половом поведении на войне. В окопах желание обостряется до неимоверности, потому что постоянное соседство смерти вообще компенсируется — отвлечение такое, что ли, — дикой сосредоточенностью на любви, диким желанием. И там есть у нас ключевой момент — девочке этой на день рождения дарят баню. В грязи же все, кусками отваливается грязь, — им тяжело, а ей каково? Нагревают воду, устраивают бочку... И вот пока она там — на третьем этаже — в бочке, и все знают, что она там голая, они тут всемером внизу. Без единого эротического момента хочу это снять, без голого тела вообще, но чтобы страшное напряжение. Какой-то привет сцене с Белоснежкой из «Роты», но с девушкой совершенно другого плана. И где мне взять эту девушку — ума не приложу: нужно, чтобы была большая сложившаяся актриса и чтобы ей было семнадцать лет, во всяком случае не старше двадцати.

— Гроссмана действительно будете использовать?

— В одном эпизоде, где жгут цыган. И радист Сережа — несколько из первого тома, «За правое дело». И вот это ощущение, когда они друг от друга на расстоянии двух метров, глаза в глаза, — но об этом многие писали. Только в кино этого пока адекватно не было. Потому что нельзя про Сталинград рассказывать — «как было». Надо — чтобы это было как Троя.

— Тему Сталина вы все равно не обойдете.

— Обойду, потому что не в Сталине дело. Сталинград и Сталин — разные вещи. Это для Сталина и Гитлера мотивация была — взять город Сталина, защитить город Сталина... Когда Ельцин впервые приехал в Волгоград кандидатом в президенты, его предупредили: ни в коем случае не обращаться «Волгоградцы!». Это будет оскорбление. Не из-за Сталина, а потому что город вошел в историю под этим именем, в его честь улицы и другие города назывались. Сталинград в 1943 году, если угодно, наименее сталинистская территория в России. Территория свободы, где советские законы не работают. И человеческие не работают. Работают сверхчеловеческие. Насчет того, что воевали за Сталина... Никто там, собственно, не воевал за Сталина, это была с советской стороны страшная, неостановимая месть, потому что война идет два года и у всех уже за спиной свои сгоревшие дома, свои изнасилованные сестры, свои убитые товарищи, — в общем, это уже степень крайнего, непримиримого остервенения. И немцы чувствовали, что это месть. И что она справедлива. Чем дальше шла война, тем меньше у них было веры — они же понимали, что делали. И оправдывались постоянно — перед собой, перед русскими: «Это вы нас превратили в зверей! Мы больше не солдаты, мы животные!» Это есть в картине. В этой войне вообще идейное, политическое, советское — очень быстро слетело. Осталось в чистом виде героическое — пограничное состояние между богом и зверем. Вот я про это хочу снимать.

— Боюсь, это будет труднее «Острова».

— Труднее «Острова», смею надеяться, в моей жизни не будет ничего. Я сейчас не верю, что у нас был съемочный период 11 месяцев и что я его пережил, хотя и с тяжелым нервным срывом посередине. Когда мы сейчас строим разрушенный Сталинград под Москвой, я с невероятным облегчением думаю, что могу взять простой, а не инопланетный кирпич; что мне не надо красить песок... «Остров» был — большой мир, выстроенный с нуля. Съемки шли в состоянии непрерывного аврала, когда пропуск каждого дня влетает в тысячи долларов и доводить натуру до ума приходится стремительно; когда надо за считаные часы из картонного танка сделать настоящий; когда ни одно земное приспособление не имеет права попасть в кадр... и все это на такой жаре, которую москвичам слабо́ неделю выдержать, а мы полгода в ней прожили. Это вообще были 11 месяцев на сковороде, самим не верится.

— «Остров» окупился?

— Сейчас уже полностью. И — тоже вам первым говорю — американцы его купили, сейчас делается 3D-версия. В тамошнем прокате без этого уже никак.

— А российское кино будет существовать? А то говорят, что кризис его добил окончательно и даже «Сталинград» вам придется делать с госучастием.

— Сейчас все так или иначе будет с госучастием, потому что принята вот эта новая модель финансирования, и я — при всех возможных претензиях и уточнениях — ее считаю оптимальной. Главный вопрос к ней — насчет восьми студий-гигантов, получающих финансирование. А сколько их всего, гигантов? При самом пристальном отборе найдется двенадцать. Ладно, будут эти восемь сверхгигантов, они будут еще разрастаться, аффилировать кого-то, — и деньги на кино у государства будут, потому что сейчас, когда на эту систему финансирования устремлены все глаза, там будет абсолютная прозрачность. И уверяю вас, российское кино будет окупаться. Мейнстрим-то уж во всяком случае. Заказали сейчас подробный расчет, сколько нужно экранов в стране, чтобы окупалось. Нужно четыре тысячи. Сейчас меньше двух. Все кино сосредоточено в европейской части — в Сибирь и на Дальний Восток оно вообще не попадает. Если сейчас в крупных добывающих регионах начать строить кинотеатры — а на это деньги есть, — российское кино станет приносить прибыль. Государственное финансирование — то есть заведомая убыточность — это область артхауса, фестивального кино. Плюс в господдержке нуждаются, это уж традиционно, аниматоры, детский кинематограф и в значительной степени документалка. А чтобы нормальная драма была дотационной — это бред, и с этим надо кончать.

— Вы много наснимались в последнее время?

— Да, тут у меня праздник. Больше, чем когда-либо. Но обратить внимание следует, думаю, на две вещи — совершенно разные, — в которых я более или менее не похож на себя прежнего. Во-первых, это «Про любой» — по Оксане Робски, ставит Оля Субботина, театральный режиссер. Думаю, это будет в каком-то смысле веселей и уж точно неоднозначней первоисточника. Я там с Фандерой, кстати. Не помню уже, в который раз. И вторая картина — в августе съемки — «Два дня», Дуня Смирнова по собственному сценарию. Мы с Ксенией Раппопорт, на двоих фактически история. Я московский политик, достаточно крутой, она музейный работник, чрезвычайно духовный. Я рушу мемориальный музей русского классика, она спасает. На этой почве любовь с великолепным вывертом в конце.

— Ну так была уже «Тема»!

— Ну так тема никуда и не ушла. Музейные работники есть, московские начальники есть, попытка влюбиться и очиститься — нормальная вещь для них после сорока...

— Я вот впервые у вас в ресторане «Ваниль» и удивлен порядком цен. Очень пафосное место.

— Нормальное место, учитывая расположение. У меня и другой ресторан — «Бистро» на Савиновской — с таким же уровнем примерно. Когда мы это все начинали, то делали все вручную, вплоть до покраски зала, сейчас я этим бизнесом не занимаюсь почти. Но насчет уровня цен все правильно. Днем яблоку негде упасть.