Дмитрий Бондарь – Здесь птицы не поют (страница 23)

— Был. Только не склад, а аэродром подскока и нефтехранилище при нем. Мне папаша обо всем рассказывал. Он тогда еще пацаном зеленым был, но многое помнит, чего людям по сию пору рассказывать нельзя.

— Так это, по — твоему, не бомбоубежище?

— Это точно не бомбоубежище.

— А как же лагерь?

— А лагерь был. Я тебе больше скажу — лагерные все действительно здесь и приняли смерть. Видели охотники, как их сюда уводят, а вот как обратно ведут — не видели.

— Рассказывай уже, а? — Рогозин на самом деле заинтересовался темой.

— Ладно, — добродушно согласился Моня. — Расскажу. Ну, что сам знаю. В общем, старые мужики в деревне говорили, что здесь была секретная лаборатория. Аэродром неподалеку — не для дальних перелетов, а для доставки грузов на эту базу, лагерь — для содержания подопытных. На зэках эксперименты проводили, сечешь? Башку отрежут, на ее место лошадиную пришьют со встроенным телескопом, мазью намажут, и когда зэк в себя придет — заставляют за Ураном наблюдать! А разместили эту базу так далеко от населенных мест, потому что боялись: во — первых — огласки, а во — вторых — что не смогут с результатами экспериментов управиться. Время‑то тогда знаешь какое было? Ученым только дай лабораторию — они тебе мигом атомную бомбу изобретут и взорвут здесь же под собственной задницей, чтоб посмотреть — как оно?

— И что же здесь делали? Ну, кроме лошадиных голов с телескопами?

Рогозину было почему‑то смешно представлять себе такого «анти — кентавра» с телескопом вместо глаз. Но Моню, подобные страхи, кажется, не смущали.

— Отец рассказывал, что после того как эту лабораторию взорвали, в деревне объявились два бывших зэка из лагеря. Ну наши все тогда думали, что они — зэки. Обожженные, а один вообще без ног и без языка. Он и приволок второго — тот вообще постоянно бредил, никого не узнавал и нес такой лютый бред, что разобрать его никто не мог. Я‑то уже, конечно, сам его не слышал — еще и не родился тогда, но папаша говорил о каких‑то переходах Эйнштейна, квантах, бозонах, нестабильных полях. Короче, наши решили, что это какой‑то иностранец — то ли поляк, то ли словак, а может быть, болгарин. Известно же, что у них языки на наш похожи, но понять о чем трещат еще никому сходу не получалось.

— Так он, наверное, физик был?

— Во — от, — протянул Моня. — Это уже в семидесятых до людей доперло, когда приятель моего отца Женька Шиц вернулся из Якутска, из университета, и все эти словечки «перевел» на русский. Только зэки к тому времени исчезли, а пока они в селе были, никто «бред» физика записать не захотел. Так только, иногда за рюмкой чая вспоминали эту историю, а дядь Женька запоминал.

— И что дальше?

— Дальше я тебе только со слов Шица сказать могу — он что‑то долго в этой теме копал. Пока однажды, в семьдесят девятом, ему кто‑то в тайге головенку‑то не скрутил. Натурально: раньше он вперед смотрел, а когда нашли, то смотрел строго между лопаток. Мертвыми глазами. И больше — ни царапины. Нечистое дело.

— Постой, а как же этого «физика» безногий притащил? Он же без ног?

— Без ног‑то без ног, но бегал — будь здоров! До поры. Я ведь о чем тебе толкую? Лаборатория не простая была. Здесь сразу несколько тем исследовали. Вот из этого безногого делали суперсолдата.

— Без ног?!

— Абсолютно! Вместо ног ему наши кулибины такие специальные механические ходули приделали, а на спину какой‑то движок подвесили. Ну и получилось, что он в такой как бы люльке из металла сидит и на металлических же ногах передвигается. Прикинь, да?

Рогозин выпучил глаза, но в темноте его удивление осталось неоцененным.

— В пятьдесят шестом году? Экзоскелет?

— В том‑то и дело, Витек! В том‑то и дело! Но это еще ерунда. Женька, пока искал, докопался до филадельфийского эксперимента американцев. Знаешь что это?

— Что‑то о телепортации корабля?

— Во, точно, про телепортацию. Дядь Женька был уверен, что здесь делали нечто похожее. Только круче. Перед смертью он рассказал отцу, что встречался с одним человеком, отвечавшим за снабжение этой лаборатории с Большой Земли, и тот рассказывал странные вещи. Сюда такое оборудование везли отовсюду — из Германии, из Америки, — которого и в Москве‑то в те годы не было. А отсюда в Москву увозили тоже очень странные штучки. Помню, рассказывал дядь Женька про гайку с изменяющейся резьбой. Прикинь, ее на любой болт от десяти миллиметров до шестидесяти накрутить можно — у нее внутренний диаметр и шаг резьбы под болт приспосабливаются!

— Да ладно!

— Точняк! На болт накрутишь, подогреешь паяльной лампой — твердая как железяка, подморозишь, скрутишь — мягкая как резина. Дядь Женька ее сам видел.

— Забавная штуковина, — признал Рогозин. — Так что же здесь было на самом деле?

— Дядь Жень считал, что здесь был пробит специальный переход в иной мир. Или в иное измерение или в другое время — здесь он в показаниях путался. Но точно, что чего‑то такое было. Они туда золото возили, брюлики всякие, изумруды с Урала, а обратно — вот такие странные гайки, экзоскелеты для безногих на тех технологиях разрабатывали. Он вообще странные вещи рассказывал. Будто научились наши мгновенной регенерации живых тканей, научились пробивать такие переходы всюду. Говорит, что уже имелись из числа подопытных зэков бессмертные люди, что появились люди — невидимки, как в кино, что законтачили с какими‑то чудиками из созвездия Ориона что ли… Если б знали, что дядь Жене скоро кирдык придет — записали бы, конечно, каждое его слово… Без него‑то мало кто знает. А после того как ему башку свернули так и вовсе все расхотели узнавать в чем дело. Но то, что здесь была лаборатория и необыкновенные результаты исследований — это точно.

— И что же с нею случилось? Почему она сейчас вот такая?

— Здесь у дядь Жени тоже теория была. Он считал, что в Москве однажды сообразили, что не смогут контролировать подобную мощь и решили лавочку прикрыть. А здесь забыковали. Ну и начальники в Кремле постановили базу бахнуть. Со всем ее содержимым. Втыкаешь? С людьми, с аппаратурой уникальной, со всеми результатами исследований. Пофигу все стало! Наверное, в самом деле, опасная штука была для них. Ну если в Кремле что‑то решили, то ответственным оставалось только кнопку нажать — система самоликвидации еще на этапе проектирования была заложена. Только двоим удалось выбраться наружу. Вернее, в момент взрыва они были снаружи, физик, кажется, «выгуливал» безногого, показания записывал, когда рвануло. Вот они и спаслись, только физика контузило.

— А что с ними потом стало?

— В тайгу ушли. Как только физик блевать перестал, так и ушли оба в тайгу. За ними красноперые приезжали, когда прослышали о наших гостях, но тех уже и след простыл. Шмон в селе устроили, но не нашли ничего.

— М — дя…

— И еще дядь Женька говорил, что те, кто взрывал, — а он добрался и до одного из исполнителей, — зуб давали, что весь персонал успел из лаборатории выйти. На ту сторону перехода. Что‑то там нес про выплески энергетики, про спектры, я в этом не силен. И еще этот телеметрист звенел, что переход работал еще тогда — через двадцать лет после того, как лабораторию бомбанули. Догоняешь?

— Охренеть! То есть, где‑то вот здесь, рядом — реальное окно в чужой мир?

От нового толкования старой истории голова шла кругом. Даже если никакое окно в чужую вселенную пробито не было, за такую историю, вернее — за две истории об одном и том же, да с фотографиями некоторые журналы вроде могли бы прилично заплатить.

— Ага, реальное окно, только присыпанное песочком, — просипел Моня. — Такие дела, мужик. Бомбоубежище… Кху — кху — кху, насмешил Юрик.

Оба надолго замолчали. Рогозин осмысливал услышанное, а Моня просто сопел. Он и не выдержал первым.

— Я ведь в молодости хотел путешественником стать, — сказал он. — Как Федя Конюхов. Бородатым таким, ездить по миру, все смотреть.

— Чего ж не стал?

— Так понимаешь, какое дело. Я про Конюхова‑то много прочитал, вот и загорелся. А потом прочитал про бабу одну. Про американку. Она такая же как Федя Конюхов была…

— Бородатая?

— Что? Нет! — Моня хихикнул. — Не бородатая. Просто такая же.

— Тоже Федей звали?

Моня засмеялся в голос.

— Да нет, не Федей. Я имею в виду, что такая же безбашенная. Тоже путешествовала везде. А потом пропала и ее уже никогда не видели. Ну вот я про нее прочел, и раскинул мозгами: путешествие, оно, конечно, дело хорошее, но вот пропадать черт знает где с концами мне совсем не в масть. Вот и подался в алкаши. Прикинь. Еще одна загубленная мечта. Лучше б я в путешественники пошел, да? Жизнь‑то видишь, как повернулась: все одно подыхать черт те где выходит. А я и за границей всего один раз‑то был. В Швецию ездил. В ноябре. На пароме. Из Хельсинки.

— Зачем?

— Не знаю. Захотелось посмотреть как шведы живут.

— И как?

— Хорошо, земеля. Тепло у них там, не то что в Финке. Но мне не понравилось. Ни одной приличной телочки на улицах нет. Одни старухи и бородатые мужики. Скучно.

— И только поэтому тебе Швеция не понравилась?

— Не, ну не только. Там много всего не понравилось. Какое‑то все не такое.

— Так чем? Что в ней не так оказалось, как ты ждал? Карлсон улетел, Пеппи без чулков оказалась или что?

— Малыш пропал, — Моня грустно продолжил ряд предполагаемых шведских бед.