Дмитрий Бондарь – У всех разные игрушки (страница 46)

— Не стану, — растянув губы в улыбке, князь показал ровные верхние зубы с небольшим табачным налетом.

— Итак?

— Мои друзья умеют быть благодарными. Вы забрали деньги у русских и я привез вам подтверждение данных обещаний, — он щелкнул замками саквояжа и вынул наружу пластиковый файл с документами. — Почитайте на досуге. Ваше участие в проекте не обязательно, но будет приветствоваться.

— Что это? В двух словах?

— Это проекты дополнительных эмиссий нескольких компаний. В течение полугода, что осталось до размещения акций на бирже, их бумаги существенно вырастут в цене. Подумайте, как вам этим воспользоваться.

— Вот так просто? В чем подвох?

— Благодарность не бывает с подвохами, Зак. Вы выполнили свою часть сделки, мы свою. Мы должны быть взаимополезны.

— Хорошо, — я спрятал папку в сейф.

— Ну вот и славно, — сказал почему-то на русском князь.

— Что?

— Это русское выражение, что-то вроде выражения удовлетворения, — пояснил Лобанов-Ростовский.

— Ник, давно хотел у вас спросить.

— Спрашивайте! — князь щедро плеснул себе в бокал янтарной жидкости.

— Вот вы русский. Я много работаю с русскими, но редко когда понимаю их мотивы. Как к вам относятся ваши… наниматели? К вам и к русским вообще?

Целую минуту Никита Дмитриевич крутил в руках бокал и позвякивал льдом.

— Нас не очень-то любят, — в конце концов произнес он. — Вернее, нас совсем не любят. Вы молодой, без особых традиций и вам кажется, что все в мире просто и понятно. Но это не так. Нас не любят, — повторил князь. — И, знаете, я понимаю — почему.

— Объясните?

— Да, пожалуй. Я расскажу вам свою точку зрения на этот непростой вопрос. Вам это будет полезно в вашем бизнесе с большевиками. С чего бы начать? Знаете, этому вопросу посвящено множество книг, статей, усилий моих соотечественников. Философы, писатели, просто неглупые люди часто задавались этим вопросом — почему нас не любят на Западе? Что только не придумывали для оправдания этой нелюбви: религиозные разногласия, менталитет, русский характер, угрюмость, невоспитанность, зависть к богатствам земли, комплекс неполноценности русского народа, — я всего и не упомню!

Князь расслабленно устроился в кресле, расслабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу безупречно-белой сорочки.

— А на самом деле?

— А на самом деле никто не обязан нас любить. Евреев тоже мало кто любит. Но это не мешает им неплохо жить. И все же у русского народа есть одна черта, которая приводит в бешенство практически любого цивилизованного человека. И более всего — англичан. Это наше русское наплевательское отношения к праву частной собственности. Я неплохо учил историю своего народа и нашел одну интересную деталь. Сейчас уже не вспомню подробностей, имен и названий, но каждый раз, когда западным купцам удавалось пробиться на московский рынок — их жестоко обманывали. В той же Англии или Франции, в Германии, Японии, Италии и Голландии легко можно найти семьи, уже почти тысячу лет сидящие на своей земле. Да даже в Чехии или в Польше, которая так и не стала социалистической по-настоящему! Пивоварне может быть пятьсот лет и все эти годы она в собственности одной семьи. В России такого нет сейчас, не было двести лет назад и никогда не было — со времен первой централизации власти в руках последних Рюриковичей. Все временное, ненадежное, зыбкое, против постоянного здесь. Здесь если что-то и переходит из одних рук в другие, то бывший владелец обязательно получает какую-нибудь компенсацию — деньгами, другой собственностью. Все эти французские революции на самом деле ничего не поменяли. Если кого-то и казнили, то земля отошла их родственникам, оставшись во владении одной фамилии. Исключение — преступники. Но в России любой, владеющий собственностью всегда может стать преступником, собственность там — будто Каинова печать! Здесь если и случаются какие-то нарушения священного принципа права на частную собственность — то это немногочисленные исключения из системы. В России же все не так, в России противоположная система! Вы можете построить там огромный завод, вложить в него всю душу и полжизни, но если он понадобится моим соотечественникам, — вас просто вышвырнут вон. В России работать небезопасно — в этом корень «нелюбви» цивилизованного мира, а от него уже и все остальные претензии, рожденные пропагандой обиженных: угрюмый характер, подозрительность, ненадежность. И это ничем не изменить!

— И как же вам живется с таким «знанием»?

— Мне? Я в порядке, Зак! Как только поймешь в чем дело — половина задачи решена. Я остаюсь русским, читаю Толстого и Тургенева, обожаю оперу Бородина и балет Чайковского, но я принял принцип частной собственности за абсолютную истину и с тех пор у меня нет никаких разногласий с моими партнерами. Боюсь только, что массовое понимание этой аксиомы для русского народа абсолютно невозможно. И если бы вы были знакомы с моими соплеменниками чуточку дольше, чем предполагает ваш возраст, вы бы со мной согласились.

— И почему же так происходит?

— Полагаю, от бедности. Когда голодных гораздо больше, чем имущих и последним просто нечем защитить свои права.

— Но все-таки, вы думаете, что если ваши соплеменники все как один примут ваши взгляды, Запад с радостью заключит их в свои объятия?

Князь весело рассмеялся, едва не расплескав виски.

— Нет, Зак, о чем вы говорит! Кто в такое поверит? Тысячу лет вырабатывать определенное отношение к стране, а потом вдруг сказать: все, мы принимаем ваши правила! И надеяться, что кто в это поверит? Никогда! Разве что следующую тысячу лет, если она есть у человечества, скрупулезно соблюдать свое слово… Это невозможно. Русских не переделать никому!

Он заметно захмелел, заговорщицки подмигнул мне и добавил:

— Но это только половина правды. Вы ведь не европеец?

— Нет, я с Вануату — это такой маленький остров…

— Я знаю, знаю, — оборвал меня князь. — Я все-таки по профессии геолог, должен знать географию. Так вот вторая половина европейской нелюбви к нам заключается в том, что Москву в Европе патологически боятся. На уровне подсознания. Эта боязнь вдолблена на генетическом уровне. Как американцы боятся пауков, змей, темноты, одиночества, так европейцы боятся русских, побывавших когда-то и в Париже, и в Берлине — не единожды. Ну и третье, не столь значительное, появившееся в последнюю сотню лет — идеология, очень привлекательная для народных масс. Которую очень трудно было дискредитировать в должной мере.

— Кажется, вы этим гордитесь, князь?

— Чуть-чуть, совсем немножко, — он снова счастливо засмеялся. — Но важнее все-таки отношение к собственности. И оно вырабатывается только жестокостью наказания и временем. Говорят, что во времена графа Дракулы в Трансильвании можно было посреди рынка положить золотую монету, а на следующий день вернуться и забрать ее — никто бы не позарился, устрашенный возможным наказанием. В Германии уважение к чужой собственности насаждали теми же способами. Знаете, я учился в Англии. Вы любите Англию?

— Я еще не встречал людей, которые не влюбились бы в Англию.

— Пасторальные луга, овечки, древние развалины, римские дороги, соборы, порты… В это трудно не влюбиться. Но вот, во время моей учебы в Оксфорде мне соседи по кампусу — юристы — рассказывали страшные вещи о недавнем прошлом своей страны. Вы знаете, к примеру, что такое «Кровавый кодекс»?

— Признаться, не очень.

— Может быть, помните, что пишут о русском царе Грозном?

— Еще меньше, — я виновато пожал плечами.

— Его не любят! — захохотал князь. — За кровожадность, представляете! Это такой правитель в Москве, за тридцать лет своего царствования в конце шестнадцатого века казнивший то ли четыре, то ли пять тысяч человек.

— О! В самом деле? И как же его не придушили благодарные подданные?

— Ерунда! Тогда подобное было в порядке вещей по всей Европе. В Варфоломеевскую ночь перерезали больше гугенотов, чем успел сделать Иван Грозный за всю жизнь. Но я не о нем, а о «Кровавом кодексе» — совершенно цивилизованном своде законов в доброй старой Англии начала девятнадцатого века, в котором смертью карались больше двухсот преступлений[51]!

— Больше двухсот? Я… я бы даже просто столько придумать и перечислить не смог.

— Да! И это не дремучие кровавые времена Ивана Грозного или Карла Девятого — это времена Байрона, Вальтера Скотта и Гёте! В моей сатрапской России за многие годы в то время повесили пятерых заговорщиков, покусившихся на верховную власть, устроивших бойню на главной площади страны, а в Лондоне вешали семилетних детей, укравших тухлую рыбу с прилавка и считали это нормальным, не желая изменять законы! А Иван Грозный — кровавый тиран!

— Чудовищно!

Я и в самом деле впервые слышал о подобном, англичане не очень-то любили рассказывать о темных местах в своей истории.

— Но зато законодательство соблюдалось неукоснительно. Наверное, так и нужно — вдолбить в граждан уважение к закону? У вас очень неплохой виски. Я себе еще налью?

— Конечно, угощайтесь, князь!

— Я вам расскажу один удивительный случай из практики английского судопроизводства во время действия «Кровавого кодекса». Вы не против? История не очень длинная, но поучительная.

— Рассказывайте, князь, вы отличный и неожиданный рассказчик.

— Спасибо, сир. Итак, однажды в один из английских судов пришел истец с иском на своего компаньона. Он указал в заявлении, что сам был замечательным знатоком в некоторых категориях товара — в столовом серебре, перстнях, ювелирных украшениях и тому подобных предметах. И что с ответчиком они учредили партнерство, в котором условились нести расходы пополам и точно так же делить доходы. И принялись за работу — заключали с некими неназванными джентльменами торговые сделки, получая от них перстни, часы, трости, шляпы, лошадей. Компаньоны колесили по всей стране, заключая подобные сделки, неизменно получая прибыль в виде колец, плащей, седел, шпаг и прочей, присущей путешественникам, утвари. Но, когда пришла пора делить доходы, ответчик отказался выплатить истцу половину полученной прибыли, в связи с чем и был подан иск в английский суд[52]!!!