Дмитрий Бондарь – Операция «Немыслимое» (страница 27)

— А у «Зорь»?

— А у «Зорь» — девяносто. Хорошее кино получилось. Я смотрел смонтированный, но не озвученный вариант. Трогательно. Ты прилетай на премьеру в Нью-Йорк. Хочешь — по приглашению, а можешь ко мне приехать, будет копия и… насладишься.

— Обязательно буду, — пообещал я.

— И походи по Лондону пешком — за полгода, что ты торчал в Азии, многое поменялось.

Он положил трубку.

А я последовал совету, накинул макинтош и, прихватив Тома, пошел смотреть на обещанные изменения.

Я ожидал всего, чего угодно вплоть красных растяжек над Оксфорд-стрит, но ничего подобного не наблюдалось. Красными были только привычные телефонные будки, автобусы и здоровенные тумбы-почтовые ящики.

Изменения оказались на афишах.

Театральные труппы из Киева, Воронежа, Ленинграда, оркестры разных филармоний, балет, опера, цирк, оперетта — все более-менее значимые подмостки Лондона обязательно ждали в гости советских артистов. Но выглядело все это как-то не привычно, чего-то не хватало.

Я долго приглядывался и не мог понять — чего не хватает, пока Том не решил высказаться:

— В этом году в Англии и Франции прямо нашествие коммунистов. Они и раньше здесь бывали, но теперь их стало слишком много. Я понимаю — перестройка, мир, взаимопонимание, но еще больше я теперь понимаю, почему им там в России жрать нечего — ведь все только и делают что танцуют, да поют. Ну и танки красят в сибирских лагерях. Ни разу не видел ни одного русского бизнесмена, если не считать вашего Карнауха и его банду. Они там вообще, в своей Сибири, работают?

Я улыбнулся его простоте, а он, приняв эту улыбку за поощрение, продолжил:

— Только что-то бледно Иваны в этом году выступать собираются. Без национального колорита. Разве могут они показать еще что-то?

Я оглянулся на афишу и точно: ни одной балалайки-кокошника-гармошки-шаровар или, на худой конец, медведя! Все строго и академично, но и без погон, и это выглядело странно. Будто у кого-то в Союзконцерте- или как там называлась эта структура, организующая культурный обмен — включились мозги. Этнография это хорошо и замечательно, но всему должна быть какая-то мера. Ведь мир уже изрядно устал от стройных рядов советских военных, в стотысячный раз исполняющих что-то непередаваемо-патриотическое, от вертящихся юлой красоток в расшитых петухами рубахах, от бесноватых хлопцев, заходящихся в экстазе от доставшего их самих гопака.

— Мир меняется, Том, — ответил я. — Интересно только, покупают люди билеты на русских теноров?

— Джеймс говорил, что при цене на билет всего лишь в восемнадцать фунтов у них настоящий аншлаг. Итальянские тенора стоят втрое дороже. А поют так же.

Кто такой Джеймс, я понятия не имел, но если ему верил Том, то почему бы не поверить мне?

— Нужно будет как-то выбраться, — сказал я, останавливаясь у билборда с шестифутовым лицом Магомаева. — Закажи, Том, ложу в Ковент-Гардене, посмотрим, чем нас удивят русские.

Том пожал плечами:

— В театр набьется куча народа из предместий, многие хотят услышать оперу для бедных. Я слышал, в Лондоне скоро будут Каррерас и Доминго. Может быть, лучше…

— Я хочу послушать Атлантова, Том.

Том кивнул:

— Хорошо, я постараюсь. Прохладно сегодня, не находите, сэр?

Мне иногда кажется, англичане готовы говорить о погоде сутками. Я давно просек, что собственно погода их не интересует, потому что в Британии никогда не происходит ничего экстраординарного. Погода для англичанина это прежде всего ее ощущение и разговор о ней — только лишь метод определения настроения собеседника. Согласится он с твоим ощущением погоды и значит, все о'кей, вы на одной волне. Скажет, что все совсем наоборот, и можно сворачивать разговор — вы ни о чем нормально не поговорите. Причин несогласия может быть множество: от плохого самочувствия до выраженной антипатии, однако выяснять их — значит лезть в частную жизнь, а это самый тяжелый грех и никто во всем Альбионе не любит Ноузи Паркеров[54]. Прямо об этом никто не скажет, ведь достаточно обсудить погоду, чтобы понять, насколько велико к вам расположение.

— Да, Том, я тоже озяб. Наверное, стоит вернуться.

Глава 8

За последние годы я налетал столько миль, что еще одна пара-другая тысяч практически никак не сказалась бы на общей статистике. И все равно последние три с небольшим тысячи от лондонского Нортхолта[55] до Оттавы стали особенными, потому что впервые я летел на собственном самолете. Новенький Falcon 50, так долго ожидаемый, вызвавший множество споров с Луиджи, с первого взгляда показался мне воплощенной детской игрушкой. Маленький реактивный самолетик о трех двигателях, всего по семь иллюминаторов с каждого борта, с тесноватым салоном длиной в восемь ярдов, вместившим только четыре просторных кресла и широкий диван — все из светло-серой кожи в тон обивке, он не выглядел способным пролететь заявленные шесть с половиной тысяч километров. Но все равно он был настоящим чудом, обладание которым было бы несбыточной мечтой любого мальчишки от французского Бреста до советского Магадана.

Задержка покупки на почти год произошла по причине прозаической: немного подумав о налогообложении, оптимизации расходов и доходов, Луиджи посоветовал не мелочиться, а открыть нормальную авиакомпанию, которая целиком принадлежала бы мне. И после некоторого раздумья я с ним согласился. И открыл компанию-лоукостера, первую компанию такого рода в Европе, приписанную к барселонскому аэропорту El Prat и обслуживаемую русско-индийскими экипажами. Если бы в Андорре можно было найти какой-нибудь аэропорт, компания «Andorra Airlines» была бы зарегистрирована там, но Пиренеи не могут похвастаться ровным рельефом, располагающим к строительству подобных сооружений. Впрочем, дорога в Андорру-ла-Велла из Барселоны ощутимо сократилась: четыре французских вертолета превратили двухсоткилометровый извилистый горный серпантин в прямую дорогу длиной меньше чем в сотню миль.

Помимо этих вертолетов авиакомпания владела парком самолетов в двадцать штук, в основном турбовинтовых французских ATR и по паре Airbus 310 и Boeing 737. Из Барселоны планировались регулярные рейсы во все европейские столицы, но пока летали только в Париж, Мадрид и Рим. Экипажи набирались в Союзе, Индии и Бразилии и обходились гораздо дешевле местных даже с учетом обязательного переобучения. Наземная база тоже была укомплектована русскими, украинцами и молдаванами. При этом убивались два зайца: советские летчики практически знакомились с новейшими достижениями международной авиамысли, а обслуживающие самолеты механики, в числе которых оказались парни из контор Туполева и Ильюшина, получали возможность ощупать руками каждый винтик в самолете.

Помощником менеджера по перевозкам был поставлен Анищев-младший, и со временем я рассчитывал, что этот смышленый парень займет достойное его талантов место.

И только экипаж моего «Фалькона» состоял из двух французов — командира Жерара и второго пилота Реми и очаровательной испанки Исабель, умеющей быть одновременно услужливой и ненавязчивой.

Она поначалу немного смущалась, но довольно быстро освоилась и стала такой замечательной хозяйкой в салоне, лучше которой и сыскать было бы трудно.

За семь часов до Оттавы я успел поглазеть во все без исключения иллюминаторы, поговорить с Луиджи, ставшим уже практически моим младшим партнером, о всякой всячине, выспаться и обследовать все закоулки в самолете под чутким присмотром Исабель.

Я не рискнул только лезть в кабину пилотов — отмахнулся даже после приглашения, боялся помешать, хотя и выслушал пространные объяснения Жеррара, что самолет над океаном ведет автопилот. Мне было не важно, кто ведет, я просто не хотел набраться всех впечатлений сразу и быстро остыть к своей новой игрушке. Что-то нужно было оставить на потом.

В осенней Оттаве дождь — явление куда более частое, чем в Лондоне. Но никто не спешит называть этот отмытый ливнями город мокрым, туманным или сырым. И погода вокруг не имеет для канадцев большого значения. Они не причитают ежечасно:

— Кажется, вскоре будет дождь.

Или:

— Сегодня удивительно скверный ветер.

А то еще:

— Скоро нам понадобятся лодки, чтобы переплывать по городу с улицы на улицу.

Они так не говорят, и этим очень мне нравятся.

Занесло меня в самую северную из королевских «территорий» по дороге в Луисвилл в общем-то случайно — Серый попросил забрать своего ценного сотрудника, и я не стал отказывать, потому что мне самому очень нравилось бывать в Оттаве. Это был город, строящийся и перестраивающийся так активно, что запросто мог заткнуть за пояс хоть Гонконг, хоть Сингапур. Город пух, поглощая окружающие поселки и городки, с необыкновенной скоростью.

Оттава каждый год менялась, изумляя своих гостей непостоянством, и этой непревзойденной динамикой сильно мне импонировала. Только река Оттава, катившая свои воды к Святому Лаврентию, оставалась всегда одинаковой, воплощая собой ту постоянную особенность города, которая позволяла не спутать его с чем-то другим. Впрочем, местные краеведы говорят, что еще лет тридцать назад по реке сплавляли лес — точно как по какой-нибудь Лене, и, если верить их невероятным воспоминаниям, значит, что и река тоже менялась. Не так быстро как город.

Самолет едва успел заправиться и пройти регламентное обслуживание, как служащий аэропорта Гатино подвел к нам с Луиджи, допивающим остывший кофе, ожидаемого «сотрудника».