Дмитрий Бондарь – О Тех, Кто Всегда Рядом! (страница 48)
— Послушай меня, — говорю задумчиво. — Ты сам себе хозяин, Иштван. С этим никто не спорит. Но связываться с алфур — это очень неблагодарное дело. Я понимаю, ты наслушался этих сказок в тавернах Арля, насмотрелся за последнее время на чудеса, и тебе захотелось чего-то большего. В этом нет ничего необычного. Однако поверь мне, что самая большая глупость, которую ты можешь сделать в моем мире — это попытаться привязаться к Туату. Это в сто раз хуже того решения, которое ты вынудил меня принять, уговорив взять с собой сюда. Она ведь не человек. Она только похожа на человека. Внешне. Отчасти. Вы с нею никогда друг друга не поймете. Никогда. Это как пытаться приручить ветер или стараться понравиться камню. Мы разные. И если когда-то и были какие-то полукровки, во что лично я не верю ни на каплю, то это потому, что они понадобились алфур, а не потому что так решил человек.
— А мне рассказывали…
— Я не знаю, брат, — морщусь, но слово произношу, — кто тебе рассказал всякие глупости, но очень не рекомендую…
— Ладно, я понял, — с тяжелым вздохом поднимается на ноги Иштван. — Пошли за дровами.
Набрав хворост, мы возвращаемся к Хине, не подозревающей, что только что решилась ее ближайшая судьба.
Я готовлю костер, долго вожусь с камнями над трутом, разжигая его, пока Хине-Тепу не отстраняет меня. В руке у нее какая-то прозрачная круглая стекляшка, она вытягивает руку над хворостом, располагая стекло между солнцем и трутом, словно пытается поймать солнечный луч, и, к моему удивлению, очень быстро над хворостом начинает виться светлый дымок, а под ним трепещет увеличивающийся язык огня.
Иштван этого не видит — он ушел со своим «луком» «поохотиться на птицу или зайца», и я вновь оказываюсь единственным свидетелем явленного чуда.
Я выпрашиваю у Хине ее стекляшку, но ничего особенного в ней не обнаруживаю — просто гладкая стекляшка. Как она могла воспламенить костер — не понимаю.
Туату сочувствующе улыбается, показывая остренькие зубки, но объяснять не спешит. Наверное, думает, что не пойму. Очень может быть, что и не пойму, как не понимаю того, как можно светиться в темноте или падать в дырку и спокойно шагать с другой ее стороны. И даже не чувствую себя хоть сколько-нибудь ущербным.
Возвращается наш охотник, приносит Хине жидкий букетик полевых ромашек и одуванчиков, а потом долго потрошит какую-то лесную птицу. В наших лесах такие не водятся и я даже не знаю — съедобна ли она?
— Опять с первого выстрела, — хвалится Иштван, насаживая не очень крупную тушку на деревянный вертел.
Хине держит в руках врученный ей букет и хранит молчание, будто стоит на страже чего-то необыкновенного.
— А ты не пробовал стрелять за спину или с закрытыми глазами? — мне и в самом деле это интересно.
— Да разве так попадешь? — кривит рот «охотник». — Нужно видеть, куда стреляешь.
— Хине, попадет он, если не будет видеть цель?
— Не думаю, — отвечает Сида, но с объяснениями не спешит.
Она держит перед собой одуванчики с ромашками и, я готов поклясться, ждет, когда Иштван их заберет чтобы украсить дичь. Кажется мне, что его желание сделать ей приятное осталось непонятым. Посмотрим, что дальше произойдет. Может, еще и поэму придется писать о неземной любви человека и кровососки? Вот умора-то будет!
Птица вполне съедобна, в меру жирная, мясо вкусное, даже без соли. Вода из ручья кажется сладковатой. Солнце палит, шмель жужжит, сильно пахнет травою, и самую малость — дымом и ослом. По телу разливается такая нега. Так бы и сидел здесь день, два, три. Потихоньку начинаю мечтать о том времени, когда завершится наше путешествие и можно будет вот так по-простому быть у костра и ничего не бояться.
Иштван снимает свою добычу с вертела, отламывает ножку и предлагает ее Хине-Тепу. Та непонимающе морщится, отворачивается, выбрасывает букетик, понимая, что употреблять в пищу его никто не собирается, а бедняга-ухажер даже теряет на время аппетит и долго чешет себе в затылке. Я же, весело ухмыляясь, разрываю горячую тушку пополам, обливаюсь брызнувшим соком и вгрызаюсь зубами в жестковатое мясо.
А сам думаю — вот бы удивился мой приятель, узнав, кого предпочитает жрать его пассия! Интересно мне — отдал бы он ей свою руку? Хотя, Карел рассказывал, что по первости находились недоумки, полагавшие, что если Туату их покусают, то сами они, став Анку и обретя вечную жизнь, окажутся равны своим господам. Так оно и вышло — для человека нет разницы между Анку и Туату, а вот меж ними самими разница такая же как прежде: никогда ни один обращенный не станет равным самому никчемному из обитателей Сидов.
Мы уже доедаем несчастную курицу, когда на дороге появляется одинокий Анку. Я про себя вспоминаю бесов: вот вспомнишь их и они тут как тут! И даже мне сразу видно, что к Нуаду он не имеет отношения — обычный Анку, следящий за порядком в окрестностях. Вроде нашего, римоновского желтоглазика.
Он подъезжает ближе. Останавливается, высокомерно манит меня пальцем.
— Это Анку? — бормочет Иштван, пока я соображаю, как нам быть.
— Да, Иштван, это он и есть. Хине, ты сможешь его уговорить…
Я не успеваю закончить, как в глазницу кровососа впивается стрела Иштвана. Анку вскидывает руки к лицу, перекрывает себе видимость, а мой торопливый друг уже совсем рядом, замахивается тесаком и разбивает коню голову. Несчастное животное падает замертво, а неистовый истребитель Анку Иштван уже лупит тесаком по голове кровососу, промахивается, лезвие увязает в ключице, ладонь Анку сжимается на локте замешкавшегося «охотника», но я уже на ногах, тоже замахиваюсь своим клинком и всаживаю его в шею кровососу. Срубить сразу голову мне не удается — здесь надобно умение, которого у меня нет. И все же с третьего удара она отваливается, из тела брызжет черная кровь, и то, что несколько мгновений назад было страшным Анку, вспыхивает нежарким пламенем, уничтожающим черные одежды и то, что было под ними. Слышу, как истошно орет Иштван, стряхивая с себя обугливающуюся перчатку.
— Тихо! — отвешиваю ему подзатыльник, и он сразу затыкается.
Замолкает, но прыгает к останкам кровососа и начинает топтать его пепел:
— На, тварь, получай! Съел, мразота?! Не дорос ты еще, чтобы Иштвана слопать, сука!
Хине-Тепу стоит за нашими спинами и пристально смотрит на дергающую ногой издыхающую лошадь, дымящие остатки одеяния Анку и еще на что-то, чего мне не видно, но это что-то непременно есть — ведь я уже не раз видел такой ее неотрывный взгляд.
— Ух, — останавливаясь, вытирает пот со лба Иштван. — Ну и сильный же он был! Еще бы самую чуть — и сломал бы мне руку! Гори, тварь, в аду! — он еще раз пинает догорающие остатки одежды, они взлетают вверх и рассыпают вокруг себя черный пепел.
Закатывает рукав и видно, как на бледной коже наливается синим цветом след от пятерни уничтоженного кровососа.
— Ты зачем выстрелил, дурень? — я чувствую, как на плечи почему-то наваливается запредельная усталость. Даже говорить трудно.
— Это же Анку! Слуга мерзкой Морриг! Наш враг. Разве не так? Я посмотрел, что он один, драться особо не придется, ну и…
— Посмотри, человек Одон, — Хине-Тепу перебивает его объяснения и протягивает мне стрелу, выпавшую из обуглившегося черепа Анку.
Сначала я не понимаю, что могло привлечь внимание остроухой, а потом вижу, что острие «стрелы» серебряное! И в голове моей происходит окончательное помутнение — я не могу даже представить, каким образом это возможно, что попавший в Анку прут вдруг обзаводится таким жалом!
— Вы зря махали мечами и напрасно убили коня. Анку Алиас был уже почти развоплощен.
Иштван изображает безучастность — будто бы ежедневно наблюдает, как ивовые прутья обзаводятся серебряными наконечниками, Хине протягивает мне «стрелу», а я боюсь притронуться к ней.
Мне только что явлено настоящее чудо. И совершилось оно не в каких-то магических потусторонних местах вроде «пупа Хэль» или древнего кладбища, а вот здесь, в моем мире, прямо перед моим носом! Дерево стало серебром! Это ли не волшебство? Мне становится не по себе: ведь если эти существа, имеющие такую силу, которая лишь по их воле превращает одно в другое, решат, что я им опасен, то все мое восстание против них оборотится жалким пшиком!
— Как это возможно? — бормочу. — Неужели твой дар настолько силен, что позволяет убивать даже мертвое?
И здесь в моих мозгах что-то щелкает и все становится на свои места:
— Нет! Ты наделила Иштвана способностью всегда попадать и убивать с первого выстрела! Но Анку уже был мертв. Значит, твой дар здесь ни при чем? Но тогда как?!
Хине пожимает плечами и отворачивается.
— Отдай, а? — Иштван протягивает свою тощую руку. — Пока ты спал, я попросил Золтана приладить к паре стрел такие острия. Он говорил, что сумеет такое сделать. И у него оставалось немного серебра. Одна монета. Он ее расплавил, добавил немного меди и отлил два наконечника. Еще над моими стрелами смеялся, гад! Кстати, посмотри-ка, конь вроде бы оживает?
Мне совершенно безразличен оживающий конь, но я готов лопнуть от злости: этот жулик едва не свел меня в могилу, заставив сомневаться в способности ясно мыслить! Я уже готов был поверить, что окончательно свихнулся!
Осматриваю стрелу: раскатанная в тонкий блин смесь серебра и меди разрезана пополам, обе части свернуты в конусы, затем насажены на прутья, обжаты по краю, чтоб не сорвались случайно, и слегка расплющены. Не очень тонкая работа — как раз для неумехи вроде Золтана.