Дмитрий Богуцкий – Тридцать минут ночи (страница 1)
Богуцкий Дмитрий
Тридцать минут ночи
Памяти Mad Architect (2020)
Я построила дом, я вырастила дерево. Я родила сына. Ну и где все это теперь?
Где мой сын, сука?
Звездное ночное небо испуганно спряталось от меня за грязно-серыми осенними облаками, только чтобы не отвечать.
Ни дома, ни сына, ни дерева...
Утром в отель при космопорте, где я коротала дни уже иссякающим иждивением сочувствующих моему горю друзей, рыдая все эти ночи с момента катастрофы, мне позвонили и предложили вернуть хоть что-то из того, что я потеряла.
— Климентия? Как ты?
Это оказался мой муж. Бывший. И бывший уже давно... Последний нежеланный обломок моего давно разрушенного дома.
— Я терплю. Зачем ты звонишь мне?
— Мы кое-что нашли тут. У меня группа работает на Земле с людьми из наземной инфраструктуры. И со всем, что от нее осталось: архивы, базы данных — все такое. Ищет предпосылки, что могли привести к катастрофе.
Да. Точно. Проект «Зевс-Громовержец», первый полет к Юпитеру. Корабль с термоядерными двигателями шесть лет собирали всем миром на геостационарной орбите. Все пропало в мгновенном взрыве неясной природы, в момент юбилейного прожига двигателей, на который я как обычно не явилась. Все погибло, ничего не осталось кроме наземной инфраструктуры.
Катастрофа. Обломки корабля и открытого дока до сих пор падают в атмосферу, медленно сгорая в звездной тишине оглушительно одиноких ночей.
Никто не выжил, никого не спасли. Все кого я там знала, в тот момент были на борту, включая идеологов и краудфандеров проекта. Не осталось вообще никого.
У меня не осталось вообще никого...
— Ты можешь короче? — наверное, грубо спросила я.
Он не обиделся.
— У «Зевса» была своя испытательная биоценозная станция, — сообщил он. — Они повесили ее за полгода до катастрофы за пределами земной магнитосферы, чтобы провести тесты устойчивости корабельного биоценоза к условиям глубокого космоса, к солнечному ветру, космическому излучению и так далее.
— Так.
— Мы вычислили ее орбиту. Орбита нисходящая. Станция не отзывается, может, сдохло питание систем связи. Мои ребята попросили чилийцев взглянуть на станцию одним из больших телескопов с плато Чахнантор. Они прислали сегодня снимки. Я пересылаю их тебе. Похоже, та станция — это «Внутренний Сад», целиком. Очень похоже. Та же структура модулей, что ты разрабатывала для них.
— А что ты хочешь от меня?
После недолгого молчания он сказал:
— Возможно, эта часть проекта уцелела. Твоя работа уцелела. Она вся там. Ее нужно только вернуть.
Тут я и начала орать. Орать так же, как тогда, когда мы только расстались и вовсю еще судились за то, с кем останется наш общий ребенок.
— Я не буду разговаривать с тобой так, — спокойно бросил он сквозь мои вопли, — пока ты не успокоишься.
И разорвал связь. Без предупреждения. Как обычно. Как тогда. Как всегда.
Я посмотрела снимки, после того как перестала выть и смогла выбраться из ванной, залитой слезами, наверное, по колено...
Это действительно был он. Мой «Внутренний Сад». На исходно мутных снимках низкого разрешения, аппроксимированных алгоритмом улучшения четкости до нормально различимого, я могла ясно увидеть знакомые структуры, что я разрабатывала для проекта «Зевс-Громовержец» все эти годы.
Это была странная, горькая, нечеловечески пронзительная надежда.
Дерево. Мое дерево, возможно, не погибло.
И теперь оно было последним, единственным, что у меня еще оставалось.
И я не колебалась ни секунды.
*
Мой отлет к станции, оставшейся от «Зевса», удалось организовать не сразу. Но я сносила все бюрократические и технические препятствия со слепой яростью берсерка и напористостью танка.
Мне никто не хотел и никто не мог помочь. Все команды спасателей Министерства катастроф второй месяц работали на орбите, стараясь не дать еще оставшимся там радиоактивным обломкам корабля упасть в океан и засрать все окончательно.
А я собиралась на орбиту. Я потребовала выдать из консервации мой прежний скафандр в модификации «бодишаттл», в котором я участвовала в монтаже «Внутреннего Сада», и думала, как, почему они отогнали его от «Зевса», подняли за пределы магнитосферы, а я ничего не знала об этом? Чем я была занята все это время?
Собирала сына в дальнюю дорогу и собиралась с силами сама...
Похоже, это был стресс-тест для созданного мной биоценоза. Да, это был целый краш-тест для моего дерева! Они хотели убедиться, прежде чем улететь, что собранная мной экосистема, предназначенная снабжать экипаж воздухом и пищей три календарных года, достаточно надежна. И бросили ее в радиоактивный ад открытого космоса.
Могу понять, но не могу простить. Сволочи. Жаль, что они погибли все до единого.
Надеюсь, мое дерево уцелело...
Радиационная ситуация за это время не давала никаких надежд на это — год активного солнца, и лишь недавно улеглась очередная вспышка, но мне было плевать, я отправляюсь туда. Вот только выбью для этого заправленный тягач.
— Вы туда в одиночку собрались, что ли? — вяло сопротивлялся начальник космодрома. — Да вы с ума сошли! У нас там робот недалеко, давайте мы его туда поднимем!
— И сколько он будет подниматься туда на своих ионниках? Год? И что толку там от вашего робота? Я все сделаю сама.
Убедить их оказалось нелегко, почти невозможно. Но я с мясом выцарапала один из резервных кораблей Министерства. Бывший посодействовал, порадел. Мол, я единственный доступный специалист такого класса для этой операции — восемь орбитальных полетов за плечами, восемьсот часов в открытом космосе на монтажах, сама автор проекта. Автор половины того на чем вы сейчас летаете, человек-космическое агентство! Что еще вам надо? Он лично будет вести меня с Земли.
Администрация космодрома сдалась и выделила мне место на первый же челнок. Наверное, даже рады были, что я номер в их отеле освободила...
Челнок закинул меня на низкую орбиту, где нас подхватил перехватчик орбитального космодрома, с которого снабжалась стройка «Зевса», а сейчас поддерживались ликвидационные работы последствий катастрофы. Там ждал меня тягач, орбитальный ишачок, проверенный и заправленный для дальнейшего небыстрого пути.
Я не теряла времени. Я отчалила сразу же.
Два гомановских перехода спустя связь с Землей пропала. Но прежде чем она пропала окончательно, со мной связался бывший.
— Климентия, — прошипел он голосом из помех. — Я знаю, ты меня не послушаешь, но прошу тебя, не лезь на рожон...
Редкий случай, когда он был прав. Я его не послушала.
А вскоре искусственный радиационный пояс оставленный погибшим "Зевсом" прервал всякую связь.
Дальше я уже одна.
**
Она была там.
Помню, сынок, голубушка, хвастался своим участием в проекте, звал поддержать. Вот я поддержала, изо всех сил, да так, что его взяли в основной экипаж из резерва, сама добилась, чтобы его отправили на смерть, дура, дура, дура...
Без меня — может же так быть? — все утихло бы само собой. Но нет. Я спроектировала и построила им все это, использовала мощности института, свои личные наработки, отдала им все, что имела, дала возможность сделать следующий шаг в никуда...
И вот — он здесь, мой «Внутренний Сад», стометровый оранжевый шар двойной пластиковой оболочки, раздутой давлением инертного газа на северном полюсе станции. Над ним диск противорадиационного щита, под ним сегментная башня, собранная из отдельных модулей, как это повелось со времен «Мира», с многоэтажками солнечных батарей. В конце конструкции, на ее южном полюсе — тягач, который отогнал эту временную конструкцию за пределы магнитосферы.
А сейчас станция падает. Если бы бывший не нашел ее, она сгорела бы через несколько тысяч оборотов.
Здесь Земля занимает лишь четверть небосферы, солнце яркое и опасное. Станция все еще ориентирована щитом в сторону Солнца, прячется в его тени, от лучей жестокого светила. Там, где ее не защищает мощь земной магнитосферы, это более чем оправданно.
Сейчас в рентгеновском диапазоне относительная тишина, а две недели назад все беззвучно ревело, щит бомбил поток заряженных частиц так, что вокруг него поднималось собственное северное сияние.
А здесь, на нисходящей орбите в глубине магнитосферы спокойно. Станция молчалива, безмолвна, огни погашены, что-то там пошло не так...
Все пошло не так. Оставленная без присмотра, без внешнего управления, станция потеряла правильную ориентацию батарей на световой поток, аккумуляторы разрядились, и она умерла.
Но биоценоз, мое дерево, может еще выжить. Я смогу начать все сначала.
Занятно, но мое дерево никто не звал просто деревом, кроме меня. Только Древо. Ну, оно заслуживало того.
Дерево там, внутри шара, который сняли с главного корпуса «Зевса». Репродуктивных мощностей дерева должно хватить на снабжение воздухом и биомассой десятка членов основного экипажа. Занимает почти весь объем «Сада».