Дмитрий Богуцкий – Повесть о самурае (страница 4)
Архивариус восседал на возвышении, намереваясь отобедать. Три лаковых столика с переменами блюд стояли перед ним – почти немыслимый аскетизм для человека его положения.
Небрежно взмахнув веером, он указал мне на место ниже себя. Сев на колени, где указано, я обнаружил, что вижу дно стола с яствами.
Писец-секретарь остался ему прислуживать. Налил господину чая. Ох, какая сдержанность, а я думал, сразу с саке начнут…
– Исава, – произнес архивариус. – Старший помощник главного садовника, кажется?
– Вы помните меня, господин, – поклонился я.
– Не помню, – отмахнулся архивариус. – Вот он, – архивариус указал на секретаря, – помнит. А я знать не знаю, кто ты такой и зачем сюда явился.
Я не мог сообразить, зачем он так очевидно врет… Хотя бы потому, что он не всегда занимал это достойное место и были времена, именно я доставлял ему записки с приказами от моего господина…
– Я явился просить вас о помощи, обратиться к вашей учености с нижайшей просьбой.
И кланяться. Кланяться нужно побольше, пониже, чем это уместно, пусть видит во мне недалекую деревенщину, ему будет приятно.
– О чем ты там лепечешь, Исава? – раздраженно наклонился ко мне господин архивариус. – Выражайся яснее.
– Речь идет о сэппуку…
– Так ты решил вспороть себе живот по всем правилам?! – Господин архивариус восторженно хлопнул себя по колену. – Какая внезапная страсть к прекрасному! Захотелось сдохнуть изящно, а? По-человечески, с этикетом? А?
Я привычно смирил свою неуместную ярость. А они оба засмеялись вместе так гармонично, что даже я сообразил: их связывает больше, чем просто совместные обязанности.
– Простите, господин, – поклонился я. – Речь не обо мне.
– Именно о тебе, Исава. – Архивариус внезапно перестал ржать и злобно прищурился. – Именно тебе это понадобится очень скоро, а не кому-то другому.
Его взгляд был настолько холоден, что я догадался: он все знает. Более того, он внутри этих событий так глубоко, и он знает так много, чего никогда не узнать мне…
Архивариус махнул рукой, и его секретарь подал ему столик с уже развернутой тонкой пожелтевшей тетрадкой.
– Итак. У нас тут классический труд «Этикет самоубийства» – редкость не только в наших местах, но даже в Киото. Труд одного выдающегося военачальника, великолепного и благородного воина, ты о нем, конечно, ничего не знаешь… Тебе будет интересно, Исава. Внимай!
И последующий остаток стражи он читал мне из свитка, перемежая абзацы печеной рыбой, вареным белоснежным рисом и маринованными сливами.
А этот выдающийся военачальник знал, о чем писал, и я, пожалуй, слушал вполне заинтересованно, хотя не узнал ничего нового. Основа всегда неизменна. А новомодные формы и обстоятельства – это все для дилетантов, читающих подобные вещи за едой.
– Ну вот, как-то так. – Архивариус промыл горло чаем, закрывая тетрадку. – Теперь ты знаешь, как прилично уйти из жизни. Надеюсь, мое руководство тебе пригодится.
Он даже не пытался изобразить, что это шутка.
– Благодарю вас за науку, господин. – Я поклонился как мог низко. – Отрадно быть уверенным в себе при последней обязанности в этом мире. Благодаря вам я стал лучше, чем был, и надеюсь, благородный господин, начертавший эти строки, безупречно воспользовался своим руководством.
– Он свалился с коня в грязь и утонул в луже, затоптанный вражеской конницей, – скучно отозвался господин архивариус. – Ты можешь быть свободен, а нас ждет много работы.
Секретарь проводил меня к выходу.
Я прошел молча, думая, что, возможно, не зря получил сегодня урок этикета. Что скоро он мне пригодится, когда придется отстаивать свою честь единственно возможным способом.
Я остановился около сваленной посреди зала кучи документов и произнес:
– Да, вижу, работы у вас тут на несколько дней.
– Сегодня закончим, – неласково отозвался секретарь.
– Тут за сколько лет-то? За все последнее правление?
– Это только последний год, – усмехнулся секретарь. – Успехов вам во всех начинаниях.
– А где ж у вас все это помещается? – как можно тупее, словно пьяный гость, не желающий уходить, спросил я.
А с секретаря словно маска спала, и он взглянул на меня с открытой усмешкой:
– Тут это первичное барахло вообще не хранят. Только наши чистовые списки. Все старые описи давно плесенью покрылись, и их как раз во рву дожигают по приказу начальства ради очищения воздуха для общего здоровья.
Не помню, попрощался ли я с ним, когда помчался прочь.
Кажется, нет.
Костер во рву уже догорал.
Голоногий слуга-пехотинец, сидя на корточках, сверкая потом на голых бедрах, шерудил в жаровне кочергой.
На моих глазах последняя пачка бумаг полетела в огонь.
Кажется, с подавленным воплем, а может, и крича во все горло, я скатился по зеленому от свежих трав крутому склону рва, пробежал между выскочившими мне навстречу какими-то людьми и запустил руки по локоть в жаровню, хорошо, что одежда не для церемоний.
Я выбросил пачку из глубокого горячего пепла на траву и затоптал ее.
Услышав, как за спиной тихо лязгнул металл цубы меча по рту карпа – отделанному металлом устью ножен, я развернулся, смещаясь в сторону от возможного удара мечом по спине. Быстро огляделся.
Кроме слуги с кочергой тут еще трое: пехотинец с копьем, тоже слуга, и еще двое рангом повыше, из Молодежи.
– Это еще что такое?! – выкрикнул один из них, помладше, порезвее, с пальцами на рукояти длинного меча. – Как вы смеете?!
Второй, постарше, выше и спокойнее, медленно положил руку младшему на плечо и негромко произнес:
– Погоди, дорогой. Дай мне возможность поговорить с ним. Я думаю, все разъяснится.
Младший в ответ только оскалился так, словно изо всех сил удерживал меч в ножнах, ощущение мне знакомое, но пересилил себя, молодец, вышел из стойки и отступил.
Я, готовый вытолкнуть меч из ножен, убрал большой палец с цубы своего меча и тоже встал обычно. Но рядом с тлеющей пачкой документов. Я пришел сюда за ней. Это моя последняя надежда, и никому меня отсюда не сдвинуть.
Старший осторожно приблизился и произнес:
– Я понимаю, что вами движет. – Он на мгновение обернулся на младшего, внимательно рассматривающего крыши замка Какэгава надо рвом. – Я очень вас понимаю, но, увы, поздно. В этих бумагах нет ничего важного, ничего, что могло бы вам помочь, поверьте. Если желаете, убедитесь сами.
Я желал убедиться. Голыми руками я разодрал свернувшуюся от жара ткань упаковки, вытащил пачку листов, жадно впился глазами в столбики слогов.
Не то. Не о том. Даже год не совпадает. Ничего похожего ни на одной из страниц. Выронив листы, я подошел, не чуя ног, к жаровне. Она была полна жаркого пепла, который, когда остынет, ссыпали в ведра и выносили на поля крестьяне. Бумаги жгли тут не один день, и я опоздал уже давным-давно.
Я не мог нырнуть на дно этой раскаленной жаровни как сказочный герой и вернуть то, чего там уже не было. Опоздал.
Руки опустились. Я побрел прочь, видя только узкую тропу в траве на дне сухого рва.
Прежде чем взобраться вверх по склону, я обернулся. Старший из них как раз бросал собранные младшим листы в жаровню.
Взметнулось пламя.
Я отвернулся.
Господин старший садовник принял меня тотчас же, как я вернулся в сад.
– Болтают, ты весь замок обошел в поисках поддержки? Нашел?
– Простите меня, господин. Не нашел.
– Да. Предопределенность. Никак не вырваться из нее. Что ни делай, а результат один.
– Господин мой… Разве мы не можем сделать хоть что-то?
– Давно ты был так дерзок, Исава, я уж и не чаял видеть тебя таким вновь, – почти одобрительно отозвался господин старший садовник. – Что мы могли бы сделать, по твоему мнению?
– Мы могли бы кого-то убить. Не Накадзиму…
– А. Да. Мы же воины. Воины убивают. Ну вот мы и делаем, что умеем, не так ли? Похоже, тут-то и есть наше несчастье, Исава. Мы воины. Ну, вот, положим, мы начнем делать, что умеем, ты же видел сам, чем это кончается? Убитые люди и сожженные города. Этот человек, который приходил к нам, Юи Сосэцу, ты помнишь же его? Он предлагал нам это. И мы отказались. Мы уже ученые, мы это уже пробовали.