Дмитрий Бирман – Тапочки для идеальной женщины (страница 3)
Последняя миниатюра называлась «На картошке». Смысл ее заключался в том, что старший группы студентов, которых в те времена традиционно отправляли на картошку в начале сентября, пришел к председателю сельсовета, чтобы договориться о дополнительном питании. Конечно, председатель кричал, что у него нет сметы на дополнительное питание, фонды исчерпаны, а лимиты закончились, но после того, как старший группы доставал бутылку, разговор приобретал другую тональность. Фишка была в том, что, наливая (по чуть-чуть) и выпивая (одну за другой), эти товарищи начинали заговариваться и нести всякую чепуху.
В общем, детали здесь не имеют значения.
Когда я (в образе старшего группы) достал бутылку водки из внутреннего кармана своего пиджака и уверенным движением открыл пробку, зал затих.
– Вода! – Мы не отреагировали на реплику.
Я разлил в наши стаканы «по чуть-чуть», и мы дружно выпили, натурально сморщившись. Дело в том, что закуски-то у нас под рукой не было! Да и по логике миниатюры – какая закуска могла быть в кабинете председателя сельсовета?!
В тишине, а потом нарастающем шепоте спорящих о том, настоящая водка или нет, мы продолжали играть-наливать-выпивать. Быть может, все бы обошлось, но… запах. Постепенно водочный дух достиг первого столика. Ректор, декан и председатель профкома сами уже прилично глотнули, а вот непьющая секретарь парткома Татьяна Павловна Виноградова принюхалась и от удивления широко раскрыла глаза.
Татьяна Павловна была женщиной интеллигентной и очень образованной. Совершенно непонятно, как она стала секретарем партийной организации нашего института. Ко мне она относилась очень хорошо, потому что ко всем праздникам я писал стихи в нашу институтскую газету. Типа:
Почувствовав запах настоящей водки, которую мы пили, как воду, без закуски, Татьяна Павловна замерла. Как теперь принято говорить, она была в шоке.
Быстро распространяясь, запах дошел и до других столиков. Мы закончили под дружный хохот и гром аплодисментов. Бутылка была пуста. Мы раскланялись. Под крики «Браво!» ведущий вечера проводил нас к свободному столику и объявил антракт.
Мы были в центре внимания. Нас хлопали по плечам, что-то говорили, смеялись. Усевшись за стол, я начал быстро есть салат, потому что алкоголь стал подниматься теплой волной из пустого желудка к голове, а финал этого процесса, как всегда, было трудно предугадать.
– Как же так? – Татьяна Павловна стояла напротив нашего столика и качала головой. – Как вы могли!
Она махнула рукой и ушла в сгущавшийся вокруг меня туман.
– Как тебя зовут? – прошептали мне в ухо.
Я повернул голову, сфокусировал расплывающуюся картинку и увидел милое личико с большими серыми (слегка затуманенными алкоголем) глазами, которые призывно смотрели на меня.
Дальнейшее я помню эпизодично, как будто кто-то включал ненадолго телевизор, а потом выключал…
Щелк! Громко играет «Queen». Я обнимаю за плечи незнакомку и прошу у Вована ключ от его комнаты. Самсонов орет мне на ухо: «Да пошел ты!» – и сует в нос кукиш. Я вижу, что он еле стоит на ногах, упираясь руками в стол, за которым уже кто-то спит.
Щелк! Колян сует мне в руку ключ от красного уголка, держась за стул, чтобы не упасть.
Щелк! Я закрываю изнутри дверь и пытаюсь осмотреться. Девушка с потемневшими от желания глазами стоит у стены. В пустой комнате нет ни столов, ни стульев (все вынесли в бар). В углу, в специальной подставке стоит красное с золотом знамя института, святыня, на которую недавно первый секретарь обкома партии прикрепил орден Ленина.
Когда я проснулся от головной боли в затылке, за окном было светло. Рядом сладко сопела очаровательная незнакомка. Наши обнаженные и, скорее всего, согрешившие тела удобно расположились на… красном с золотом знамени института, расстеленном на полу.
«Суд. Приговор. Высшая мера» – пронеслось в моем оживающем мозгу, и я попробовал встать. С третьей попытки мне это удалось. Дрожащие (то ли от страха, то ли с похмелья) руки не слушались, я с трудом оделся. Стараясь не шуметь, я начал будить мою потенциальную сокамерницу, которая в ответ стала меня пинать.
Я взял блузку девушки, имени которой я не помнил (а может быть, и не знал), и накрыл ее лицо. Когда прекрасная фея сдернула блузку с лица, открыла глаза и судорожно вдохнула, я зажал ей ладонью рот, чтобы она не разбудила криком всю общагу, и горячо зашептал:
– Тихо, тихо, милая. Ты такая замечательная, нежная и удивительная. Мне было так хорошо с тобой. Я влюбился. Только сейчас нам надо одеться и уйти.
Она быстро-быстро закивала головой, и я понял, что мой горячий шепот воспринят.
Я нежно поднял с пола мою неожиданную любовь, и, несмотря на вновь возникшее желание, стал одевать ее. Когда она, включившись в процесс, начала самостоятельно застегивать блузку, я метнулся к знамени и принялся лихорадочно его сворачивать. Водрузив святыню на место, я схватил за руку полуодетую девушку, и мы пулей вылетели из красного уголка.
Все закончилось благополучно.
Правда, потом, когда на торжественных мероприятиях, проходивших в актовом зале нашего института, выносили знамя, мне становилось немного не по себе. Я поднимался вместе со всеми, чувствуя, как мои щеки горят, а кровь толчками пульсирует в венах. Сердце рвалось из груди, глаза блестели, а стоящие рядом завидовали такому патриотическому рвению. Не мигая, смотрел я на институтскую святыню, мечтая только о том, чтобы никто не заметил эрекцию, которую я аккуратно прикрывал опущенными вниз руками.
Глава 3
«Мужчина и женщина» – чужой фильм моего детства. Черно-белый, но главная (постельная) сцена в цвете и страсти. Красивые лица на фоне Французской Ривьеры, красивые машины, красивая одежда, красивая жизнь.
Другие мужчина и женщина, в нашем новом российском кино, развешивали свежевыстиранное белье на веревку. Это была бельевая веревка из моего детства, из моего двора. Папа привязывал ее между деревьями, а когда мама приносила выстиранное белье, он брал «специальную палку», одним концом которой поднимал веревку, а другой упирал в землю, чтобы оно сохло на высоте, недоступной мячам и маленьким детям. Лет с четырнадцати установку «специальной палки» стали доверять мне.
В новом российском фильме мужчина держал таз, а женщина расправляла белье, предварительно встряхивая, а потом цепляла к веревке деревянными прищепками. Такую прищепку мы приматывали изолентой сверху длинной дощечки, а снизу, гвоздиком, крепили резинку от трусов, делая из нее короткую петлю. В петлю вкладывалась вишневая косточка (а в специальных случаях и металлический шарик от подшипника), резинка натягивалась и зажималась в прищепке. Легким нажатием большого пальца оружие выплевывало снаряд по предназначенному адресу.
Почему я вспомнил тот французский фильм о чужой и ненастоящей жизни? Может быть, потому, что через неделю после того, как мы посмотрели его, папа собрал вещи и ушел к тетеньке из соседнего дома? Вскоре он вернулся, и мама приняла его.
Сколько раз потом в Ницце или Каннах я приходил на песчаный пляж, смотрел на море и… мысленно возвращался в наш двор, к веселому папе и молодой маме.
В нашем новом российском кино, тоже о ненастоящей жизни, мужчина (много хуже моего папы) и женщина (отдаленно похожая на маму) вели напряженный разговор.
Он приехал, после того как три года где-то лечился от алкогольной зависимости (я представил себе, как рыдает Клод Лелюш, автор того, французского фильма).
Она одна растила их сына и (надо же!) встретила мужчину практически своей мечты. Вернувшийся говорил, что сыну нужен родной отец, женщина не могла простить ему побои. Он говорил, что вылечился и не пьет, а она, бросив развешивать белье, подносила ему полный стакан водки и ласково так (сука!) говорила: «Может, выпьем за встречу?»
Чем меня зацепила эта хрень? Тем, что и этот папа все же вернулся, захотев остаться с сыном? Тем, что я задумал в то время побег от самого себя в безумной попытке найти настоящие чувства? Любить и быть любимым. Не обманывать и не обманываться. Начать сначала, уже зная, где можно ошибиться.
Я мчался по жизни, как тот французский гонщик, надеясь попасть в ту, черно-белую постельную сцену, мечтая испытать что-то неведомое.
Увы, друзья, побег не удался. От самого себя можно убежать только в фильм своего детства, странный и непонятный, красивый и чужой…
Мужчина и Женщина…
Глава 4
14 августа 1975 года случилось два события: моя мама отпраздновала свое пятидесятилетие, а я лишился невинности.
Родители решили отметить мамин юбилей путешествием по Волге. Мне, обалдую, эта их придумка была влом. Торчать на старой, сто раз перекрашенной посудине (с пенсионерами в соседних каютах), слушать умные речи родителей и таскаться каждый день на экскурсии мне не хотелось.
Однако юбилей есть юбилей, и я, с видом приговоренного к пожизненному заключению, поднялся по трапу на палубу «лайнера» с гордым названием «Покорение Сибири». Какое отношение Волга или Ока, на слиянии которых возвышается Нижегородский кремль, имели к Сибири – было непонятно. Но теплоход был комфортабельным и очень нравился маме.