Дмитрий Билик – Верравия. Рассказы (страница 13)

Без обмана — речей о цветах прошлых дней

Не бывает вдвойне. Это — мудрость веков.

Шорох песка под двумя парами ног.

Единственными зрителями (точнее, слушателями) здесь были только проснувшиеся от этого шороха пустынные змеи и ящерицы. Однако те, кто по-настоящему углубляются в Искусство — будь то умение нанизывать жемчужины слов на нить сюжета, способность изображать одним росчерком грифеля тончайшие оттенки чувств или дар делать из мертвой глины живую статую, — не нуждаются в зрителях.

Жизнь — театр, сказал кто-то из мудрецов прошлого. И каждый из живущих — не зритель, но актер. И не ради аплодисментов зрителей истинный актер раз за разом выходит на подмостки…

Не ради внимания посторонних слушателей говорили и они.

То, что было — ушло. Впереди — новый день.

И на ткань светлых слов не опустится тень,

Коль себя не терять и свой дух удержать…

То, что было — ушло. Час пришел перемен.

Горько рассмеявшись, женщина ответила без промедления:

Вера в лучший удел — что бельмо на глазах.

Вера в светлую цель — что могильников прах.

Что нельзя изменить — с тем приходится жить;

А что можно — ужель не свершилось в веках?

Они шли в темноте, и ночь за их спинами мерцала призрачными образами прошлого, которого могло и не быть…

"Природа не знает ни Зверей, ни Монстров. Монстры созданы нашей фантазией, чтобы их можно было убить.

Это ведь так приятно — создать кого-то, на ком можешь выместить свой страх, гнев, «темную сторону Силы». И уничтожить «в процессе», после чего с очищенной от грязи душой следовать дальше.

Вот только рано или поздно появится монстр, сравнимый по силам с создателем. И кто возьмет верх тогда?

Монстры созданы нашей фантазией, потому что мы должны убивать, чтобы не быть убитыми.

Нет, не так.

Монстры созданы нашей фантазией, чтобы мы могли убивать — и не быть убитыми.

Сон разума рождает чудовищ. Сон разума — это торжество эмоций, победивших здравый смысл, торжество чувств над логикой. Спящий разум — чудовищен. Спящая совесть — всего лишь бесчеловечна.

Монстры созданы нашей фантазией, пытающейся одержать победу над разумом — любыми средствами, как то всегда было и будет в войне.

И когда мы видим монстра в себе и себя в монстре — мы все равно остаемся собой. Ибо не можем быть кем-то другим."

Истребитель Нечисти по прозвищу Оранжевый поставил точку, подождал, пока чернила высохнут, и запечатал свиток.

— Зачем тебе все это? — спросил Синий, наставник новичка-Истребителя. — Странное хобби. Особенно — для одного из нас.

— Это не хобби. Это — долг.

— Долг кому? Все, что было у тебя в прошлом — там и осталось. У НАС прошлого нет.

— Ты прав, Синий. Но все же я должен оставить это. Как напоминание тем, кто идет следом.

— Не забывай, Оранжевый, — с нажимом проговорил старший Истребитель, — следом за НАМИ идет лишь Зверь.

Оранжевый вздохнул.

— К сожалению, Зверь — не следует за нами. Он УЖЕ в нас.

— Иногда, — молвил Синий после затянувшейся паузы, — нам приходится сражаться оружием противника, чтобы победить.

— Именно так, — кивнул Оранжевый. — А иногда мы и побеждаем-то лишь потому, что проиграть не имеем права.

— Ты потому и стал Истребителем?

Вопрос был из тех, которые редко задают, и еще реже надеются на ответ. Однако, на сей раз ответ прозвучал.

Правда, ответ этот был не из тех, которые что-либо проясняют.

— Я должен вернуть долг, — сказал Оранжевый, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику.

Затем, как всегда, передал свиток вместе с парой монет мальчишке-посыльному и приказал отнести в библиотеку ближайшего храма.

Они шли по прохладному, мягко шелестящему песку, и ночь перед ними была ночью, а позади — предрассветными сумерками.

Джафар в очередной раз попытал счастья — не потому, что надеялся на успех, а потому, что не мог, не умел сдаваться и отступать, пока еще был на что-то способен:

Никогда не бывает отточенных бритв.

Никогда не бывает удачных молитв.

Как не раз в старину, все уходят во тьму:

И для них не бывает законченных битв.

Аджан, как и прежде, быстро парировала — ей стихи давались куда легче; и с каждым новым четверостишьем, с каждой новой строкой ее голос, чуть севший от долгих ночных (и дневных) разговоров, становился все четче, все более живым…

Кто ныряет на дно — достает жемчуга.

Кто влезает в окно — наставляет рога.

Тот, кто хочет найти завершенье пути —

Для того лишь одно важно: облик Врага.

В отражающихся от песка первых лучах солнца за их спинами плясали призрачные картины настоящего, которое, возможно, уже не было настоящим…

"В каждом из нас — монстр, Зверь. Но не в каждом сей Зверь просыпается. И далеко не в каждом — выходит наружу.

Монстра можно убить. Зверя можно заставить вернуться обратно.

Но это не решает ничего, потому что Зверь — один для каждого из нас. И уничтожить чужого Зверя значит уничтожить часть чужой личности. Пусть темную и жуткую, но — часть.

Человек без Зверя никогда не будет Человеком. Как никогда не будет воином не знающий страха, как никогда не будет целителем не знающий смерти, как никогда не будет Злом не знающий Добра.

Человек, познавший Зверя, познал себя. Человек, не познавший Зверя, еще не Человек. Человек, не способный познать Зверя, не способен стать Человеком. Каждый может попробовать сделать это — но не каждый способен преуспеть.

Человек, боящийся своего Зверя, боится самого себя. Человек, не боящийся своего Зверя, никогда не знал себя. Второй не умен, первый не глуп.

Человек, знающий свой страх, способен справиться с ним. Человек, знающий своего Зверя, способен контролировать его. Зверь, носящий ошейник контроля, сильнее неукрощенного Зверя — но Человек, умеющий контролировать Зверя, сильнее трижды.

Страх не дает силу. Зверь не дает силу. Силу дает борьба со страхом, поединок со Зверем.

Побеждает сильнейший. Это — Закон.

Человек, побежденный Зверем, более не Человек."

Ицхак бен-Мариам отложил перо, перечел написанное еще раз, угрюмо кивнул, и изобразил вместо подписи знак Истребителей Нечисти. Затем вложил лист во взятый из книгохранилища старый, не поддающийся прочтению (ввиду выспренности текста, а не его состояния) талмуд о «секретах бытия и небытия», и отнес книгу на место.

Когда ее откроют в следующий раз, пергамент уже будет казаться почти того же возраста, что и сам фолиант…

Алхимик почувствовал, что отпущенная ему мизерная доля стихотворного таланта иссякла окончательно. Последнее четверостишье он уже выдавливал через силу — и знал, что если и теперь не добьется своего, останется лишь повернуть обратно.