Дмитрий Билик – Аховмедская святыня (страница 38)
Уже на улице, когда Меркулов ловил пролетку, орчук решил полюбопытствовать, чего же интересного может рассказать Галахов.
— Позже узнаешь. Но сейчас мы не к Виталию Арсентьевичу. Сначала заедем к Аристову, хотел кое-что у него узнать.
— А зачем же тогда не сказали, как есть?
— Ну сам подумай, Мих, — загадочно ответил Меркулов, усаживаясь в экипаж и называя извозчику адрес.
— Так вы думаете, что там и был тот искариот? Один из полицмейстеров?
— Видишь, ты уже можешь сводить одно к другому.
— Но хоть не «гусар».
— Кто?
— Николай Соломонович. Я его промеж себя гусаром прозвал.
— А ведь действительно подходящее прозвище. С чего же ты решил, что не он предатель?
— Вы же сами давеча говорили ему лично, что на его счет сомнениев не имеете.
— Так не сказать же ему в лицо, что подозреваю. Представится случай, и остальным полицмейстерам то же самое скажу. Может предатель слабину даст, на том его и поймаем.
— Зачем же вовсе о предательстве речевать было с ним?
— Так все равно одно к двум сводится. Не я сегодня сказал, кто-нибудь завтра. И необязательно невиновный. Может и сам предатель, чтобы от себя подозрения отвести. Так-то…
— Господин, только у меня просьба к вам одна, — неожиданно вставил орчук посреди разговора.
— Говори.
— Давайте хоть перехватим что поесть, ужно кишка кишке бьет по башке, мочи никакой нет.
— Ладно. Любезный, будь добр, через Людские ряды.
Людскими рядами, а в бытность государя Павла — Битыми, называли торговые ряды близ Кремля. Ранее здесь продавали битую птицу, потом зверей охотных, а после и всякую всячину. Вскорости из-за неблагозвучия Битые ряды превратились в Охочие, но в народе их прозвали попросту Людскими — ибо прочему сюда ход был заказан. Помимо разнообразных товаров — полезных и не очень (поговаривали, что на Людских рядах можно приобрести практически все) можно было купить здесь и еду вразнос. Чему именно сейчас Мих был чрезвычайно рад.
— С самого жару, по грошу за пару! Вались народ, от всех ворот, обирай блины, вынимай мошны!
— Подходи добрый человек, купи для друга калач! Не полюбится, сам съешь!
— Вот сбитень, вот горячий! Кто сбитню моего? Все кушают его: и воин, и подьячий, лакей и скороход, и весь честной народ!
— Пряник медовой из муки ситн
Глаза у орчука разбегались, все хотел надкусить да в брюхо отправить. Завсегда знал, что нельзя в лавку кондитерскую или на ярмарку голодным ходить, слюной весь изойдешь. Или еще чего хуже — накупишь всего, а откусишь два раза и баста, наелся то бишь, деньги потратишь глупым образом. Но сейчас не мог себя сдержать. Почитай со вчерашнего дня не кушал.
Благо, не отказывал ни в чем Меркулов, сам увлекшийся запахом гречневиков. Потому взяли по куску теплого еще пирога, по свежему калачу с большой ручкой, два внушительных свернутых куска ветчины на деревянной палочке по десять копеек, ворох пирожков в промасленной бумаге и жареной колбасы. Запивали все «кислыми щами». Хотел было Мих взять еще тут же, в квасной лавке у инвалида в сбитом набок картузе, провесную белорыбицу или вареную белугу, но вовремя остановился. Теперь это бы скушать.
— Худо, что так едим, господин, — зараз отправил в рот весь кусок ветчины орчук.
— Чем же тебе худо? Если еще что хочешь, бери, я препятствовать не буду.
— Так разве об том речь? — Нацелился сразу на два пирожка Мих. — Все вкусно, спору нет. Я так раньше не едал.
— Что же тебе не нравитша? — Откусил Меркулов большой кусок от калача.
— Худо, что едим редко, когда два раза в день, а обычно и один. Набиваем так брюхо, что вздохнуть тяжело. А кушать нужно понемногу и самым частым образом. Так на Славии, исконной земле, всегда заведено было. Кушали часто и понемногу, то сбитнем с киселем гороховым перекусят, то хлебом ржаным с компотом, редко когда отобедают плотно. И что, ни хворей, ни падучести всякой не было. А теперь мужик такой хлипкий пошел, что рукой двинуть не может, другой — больной всеми недугами.
— И все из-за неправильности питания? — Усмехнулся Меркулов.
— Из-за чего же еще, господин. Знамо дело, из-за дурной манеры кушанья. Вот и мы с вами в бесовство ненужное ударились. Гоняете вы меня по городу голодным, приходится потом за весь день кушать.
— Обещаю, как только дело закончится, будем обязательнейшим образом завтракать, обедать и ужинать. А теперь поехали. Ух, как посвежело, надо было сбитня горячего брать, а не кваса холодного.
Небо и впрямь с самого утра заволокло плотной пеленой, поднялся ветер, вырывающий мелкий сор из-под метел дворников, потянуло только намечающейся августовской прохладой. Духота уходила из столицы и жители Моршана наконец могли вздохнуть свободно, а не прятаться в самую жаркую часть дня по домам.
Потому и ехать в открытом экипаже, да после того, как сытно откушали, было своего рода отдыхом. Развалился Мих, смотрит ленивым взглядом, как мостовые и улицы друг друга меняют, изредка на господина поглядывает. Тот лишь вперед уставился, никуда особо не смотря, да тросточку бойко в руках вертит — знамо дело, задумался. Опять лихорадка умственная Витольдом Львовичем завладела. Не умел Меркулов от нее отвлекаться. С одной стороны, человек при деле, есть ему куда применить себя (многие и вовсе всю жизнь могут болтаться неприкаянными, оттого и горькую пить начинают), с другой — не может отвлекаться, радоваться простым житейским пустякам. Такие люди обычно горят ярко, да быстро.
За тем, в полном молчании и рассуждениях — каждый в своих — и добрались до «плохого квартала», где обитал Аристов. Снова орчук подивился неблагоприятности выбора места проживания — близ Сигаревского рынка или попросту Сигаревки редкий человек захочет селиться. В последние годы все больше люду простого в Моршан стало прибывать. «В столице больше денег можно заработать, чем землей», думали многие и шли на Сигаревку, где и происходил найм. На деле как оно оказывалось — ежели ты кузнец искусный или плотник с золотыми руками, то без куска хлеба точно не останешься. А остальных, от сохи оторвавшихся да кроме ломовой работы, как Мих, показать не умевших, ничего хорошего не ждало. И то, у орчука силища была необыкновенная, тем и брал, многие же попросту без найма сидели.
Что оставалось голодающим крестьянам? Воровать, грабить или другим лиходейством заниматься. Все они здесь, точнее чуть дальше, в двух кварталах, в бесконечном лабиринте коридоров и переходов, на скошенных и потрескавшихся лестницах, у насаженных друг на друга ночлежек всех мастей, куда даже полицейские лишний раз соваться не рискуют. Сигаревка она и есть Сигаревка, другого слова не надо. И вот тут, пусть хоть и на большой улице, живет если не самый первый, то точно не последний человек в Славии. Странно.
Встретил их Петр Мстиславович, только весьма презабавным способом. Сам выскользнул наружу и плотно закрыл за собой дверь. Точно не хотел, чтобы гостей его кто из домашних видел. А может сам опасался внутрь полицейских пускать.
— Приветствую, Витольд Львович, — несколько растерянно пробормотал рыжий дворянин.
— Добрый день, Павел Мстиславович, — улыбнулся Меркулов. — У меня к вам разговор.
— Если только короткий, мне надо кое-куда ехать, — снова обернулся Аристов на дверь.
— Он не займет много времени. Вы много знаете о господах полицмейстерах. Скажите, может, кто из них в последнее время нуждался в деньгах? К примеру, серьезно проигрался в карты?
— Такие интимные подробности не могу знать. В карты играет и проигрывается любой, тем более по вашему ведомству. Каждый знает, в обер-полицмейстерстве любят за зеленым сукном посидеть все, от коллежских секретарей до Его превосходительства. Кто в Славии играть не любит? Бывало, и сам грешным делом баловался. Это все, Витольд Львович?
От нетерпения Аристова орчук и сам стал нервничать. Посмотрел на руку дворянина и обомлел — кожа раскраснелась, точно ошпаренную воду на нее вылили.
— А не скажете, кто бы мог поспособствовать моему интересу? Знакомств нужных еще не заимел, а беспокоить свое руководство по мелочам не хотелось бы.
— Конечно, — несколько успокоился Павел Мстиславович. Он даже улыбнулся, вновь став похожим на себя обычного, вытащил из внутреннего кармана визитницу, немного покопался в ней и протянул светлый прямоугольник. — Его зовут Большов. Скажите, что от меня.
— Большов — это фамилия, — посмотрел на визитку Меркулов, — как имя-отчество?
— Большов — это все. Человек с такими деньгами может обходиться без имени и отчества. Его каждый ростовщик и крупный игрок знает. Только учтите, Витольд Львович, что для него титулы ничего не значат. Поэтому будьте осторожнее…
— Отец, опоздаем! — Высунулась рыжая голова юнца, в котором Мих узнал того самого, что устроил скандал у великого князя.
— Уйди! — Посуровел Аристов, отвесил подзатыльник, после чего закрыл дверь.
— Что ж, не буду задерживать, вижу, что вы действительно торопитесь, — пожал руку титулярный советник аристократу, — на Мглинский вокзал едете?
— Да, — каким-то низким, совсем чужим тоном ответил Павел Мстиславович.
— Сына берегите, неровен час опять в плохую компанию попадет.
Витольд Львович обернулся к извозчику, который еще не успел отъехать и смотрел на эту сцену с нескрываемым любопытством, а орчук будто врос в землю. Потому что в этот самый момент на пальцах Аристова заплясали огоньки.