Дмитрий Биленкин – Искатель. 1978. Выпуск №4 (страница 9)
— А вы?
— И я… Приходите до нас.
— Когда? Домой?
— Кеды захотите.
— Спасибо.
Она повернулась на каблучке и, помахав на прощанье, исчезла во мгле. Точно ее и не было.
Пани Барбара, костлявая, в ватнике и старой шали, завязанной наперехват у пояса, поставила на лавку ведро и выжидающе уселась в уголке на топчане.
— Корову доила? — спросила Стефка.
— Не козла ж. — Она выпростала из шали худой подбородок, и, пока они со Стефкой возились у вешалки, снимая пальто, из темного угла отчужденно мерцали ее глаза, в которых мешались любопытство и неприязнь. Андрей ощущал этот взгляд все время, пока Стефка в молчании накрывала на стол, то и дело роняя ложки и отрывисто переспрашивая: «Гдзе варенье? А заварка?» Мать машинально отвечала ей. Выпуклый белозубый, в ободке губной помады рот, застывший в неловкой усмешке, придавал ее худощавому, в резких морщинах лицу выражение скованности: нельзя было понять — то ли она добра, то ли сердита.
Его приход (еще с утра шутя сказал, что зайдет) не был для матери неожиданностью и, кажется, желанным тоже не был. Андрей слегка робел, наотрез отказываясь от варенья и предложенных ржаных пампушек. А Стефка, вся тоже будто на шарнирах, настойчиво требовала:
— Ты ешь, ешь, потом будешь отказуваться. Ой, ты барин какой.
— Да не барин, уже ел, дома…
— Не бойся, не обеднеем, правда, мам? Який робкий, а еще офицер!
И эти неожиданно покровительственные нотки обычно застенчивой при нем Стефки вовсе сбивали с толку. Он ловил себя на том, что старается понравиться матери, на душе становилось тускло.
— Давайте, давайте, — отозвалась наконец пани Барбара на смешанном польско-украинском. — Раз юж пшишли, чего там… Мяса нема, извините, а млеко да харбата, цай, по-вашему, есть, проше пана…
— Да не нужно мне мяса! Что я, есть, что ли, пришел?
— А зачем вы пшишли? — вдруг спросила мать. И словно бы хихикнула в ладонь.
— Познакомиться.
— И много вы раз знакомились? — спросила она, уже откровенно посмеиваясь. — Жолежи любят знакомиться, як то у вас поется: одна в Омске, друга в Томске…
— Мам! — оборвала Стефка.
— То юж пошутковать не можно, — смешалась мать. Первой отпила из своей чашки и вдруг словно вся сникла. — Да, кеды то все было, а тераз ниц нема, еден хлеб…
— Да молоко, — добавила Стефка. — У других и крыши не зосталось — война.
В сенях послышались шаги, глухое хлопанье, видно, гости обивали с валенок снег. Потом в дверях появилась долговязая фигура Степана, следом, замешкавшись, со стесненным видом, переступил порог Ляшко. У Степана забегали глаза, губы сломались в надменной улыбке — видно, не ожидал увидеть Андрея.
— А мы вот шли с мастером, видим, свет горит. И отважились,… Примете гостей незваных?
— Я-то сбоку припека, — сказал Ляшко, все еще не отпуская скобу. — Он меня затащил. Сделали вам, Стефа, вазу. Ну, он все грозился поллитру выставить. Знайшов пьющего…
— А я и принес…
— На чужую закуску?
Все засмеялись, только Стефа по-прежнему казалась хмурой. Лани Барбару будто подменили. Видно, обрадовавшись пермене тягостной беседы, засуетилась, выбежала в сени. На белой скатерке появилась тарелка с холодным картофелем…
— Пше прошам, не ждали. Какая тут закуска…
— Сало есть. — Степан кинул на стол тяжелый сверток.
— А ты что, с гостями брезгуешь? — окликнул Степан ушедшую в спаленку Стефку.
— Не пью я, — донеслось оттуда, — вы уж сами. Мне надо ноты переписать.
— Ну, переписывай, потом споешь, послушаем…
Острое, обжатое морозцем лицо Степана слегка подергивалось, смешок звучал неестественно. Он повернулся боком, под правым глазом его высветился радужный синяк.
— Где это вас угораздило? — спросил Андрей, стараясь сгладить Стефкин отказ и как-то настроить разговор.
— Э, — отмахнулся Степан, — сколько просил своего Митрича — дай лишнюю лампочку… Вот и грохнулся со своей кинобудки, темно, а ступеньки щербатые…
Он произнес это с веселой небрежностью, процеженной сквозь мелкие, плотные, как молочный початок, зубы, молча отмерил стаканом синеватую жидкость…
— Хватит!
— Это я тебе от души, лейтенант, — первый раз с тобой в застолье. Ну и, дай бог, не последний… А что молодая не идет? Стеф! — Он отвалился к стене, правое веко его над синяком чуть заметно дернулось.
— Сказала — нема часу!
— Ну смотри, — хохотнул Степан, — нам больше достанется…
— Ой, и слава богу…
— Вот как… Ну, пани Барбара, поехали, — переключился Степан на мать, присевшую с края стола. — Что это вы на самом углу, замуж семь лет не выйдете.
— Ох, ты скажешь, хоть бы до своего старого добраться…
— Доберетесь. Эшелон обещают к первому…
— То юж сколько обещают. — Она отставила стаканчик…
— Что ж вы, пани? Гости в дом, хозяева в закут? Все какие-то встрепанные, как те куры под дождем. Или беседе вашей помешали?
— Цо там за беседа? Так… за добре життя, — отмахнулась она все с той же колючей усмешкой.
— Ну, значит, за добре життя, — повторил Степан, — вот колхозы придут, полный рай настанет. Как это у вас, лейтенант, мое, твое — все ничье… Эхма. — Он глотком осушил стакан, на вдохе кинул в рот листик капусты, смачно хрустнул. — Без хозяина, известное дело, земля — сирота.
Фыркнул с оглядкой на Ляшко, тот промолчал, уставясь в тарелку.
— Чепуху мелешь.
— Ну да?
— Вот именно, — сказал Андрей и сам не понял, отчего вдруг подобрался, одержимый одним желанием — одернуть этого задиру Степана, явно болтавшего с чужого голоса, защитить то, в чем сам он, горожанин, плохо разбирался, но что было его миром, неразрывно связанным со всем, чем жил и дышал.
Вспомнилось, как отец во время коллективизации пропадал в командировках и, вернувшись, не сняв пропыленной, белой от пота гимнастерки, засыпал не раздеваясь. Как в голодный год сельские его друзья в лаптях приезжали к нему за помощью и советом, гостюя у них дома по неделям, пока не добивались своего — запчастей, семян; и как сам Андрей лотом, уже в сороковом, вместе с однокашниками работал в том подшефном колхозе — жаркая дружная страда, щедрые обеды на полевом стане, по вечерам — танцы под гармошку.
Нет, от плохой жизни люди не стали бы веселиться!
Все это он выпалил в притихшего Степана с болезненным нетерпением, пытаясь уловить в нем какой-то перелом, сочувствие.
— Ты уж мне поверь, перед войной люди стали жить хорошо. Получше, чем у вас тут, где и клубу-то без году неделя… И вообще, не одним жив человек, хоть и сала было побольше вашего. А главное — другая жизнь, когда люди работают на себя и не виснет над ними пан. — И подумал, что в эту минуту похож на замполита. — Понимаешь ты это? При такой жизни люди — друзья, нечего ни ловчить, ни прятать… И страха нет за будущее… А здесь до сих пор — стукни ночью — не пустят. Друг другу не верят, всего боятся.
Он все больше горячился под снисходительно-насмешливым взглядом Степана.
— А что, верно, — сказал Ляшко, поднимаясь и доставая с подоконника шапку. — Не суди, чего не знаешь, Степа… Ну, мне пора, дела.
— Теоретически верно, — обронил Степан, не оглянувшись на Ляшко.
— А практически — победа над Гитлером, — огрызнулся Андрей. — Такая победа из-под палки не дается.
Он встал из-за стола, стараясь поскорей оборвать ненужный этот спор. Хотел уйти вслед за стеклодувом. Но тут распахнулась дверь, и на пороге, согнувшись под притолокой, появился смущенный Политкин, в руке у него трепетала бумажка. Он козырнул, поморгав на свет, и протянул ее Андрею. Тетрадный листок в косую линейку. Разгладив его на столе, пробежал донизу, пытаясь уловить смысл коряво написанных большими буквами строк.
— Листовка, — подсказал Политкин.
«…братья-селяне, знайте: выборы — то конец вольному життю, долой Совиты с их москалями, шо силы нам на шию. Кто пиде голосувать, тому позор и кара!»
Он машинально сунул листок в карман, стараясь сосредоточиться, понять, что же с этой бумажкой делать. Поднялся. Степан тоже потянулся к тулупу, сказал: