Дмитрий Биленкин – Искатель. 1976. Выпуск №2 (страница 8)

Это произошло в 4 часа 37 минут утра, а еще через пятнадцать минут в дверь радиорубки всунулась насквозь промокшая фигура штурмана. Отряхиваясь и расстегивая плащ, он обратился к Джейку, по своей привычке как бы продолжая начатый разговор:

— Вы не находите, Стенхоп, что он провел это безукоризненно? — И тут же в ответ на недоуменно вскинутые брови Джейка перебил сам себя: — Как много вы потеряли, что не высунули носа из своей конуры, когда этот русский проводил свой маневр. Сперва он лег на параллельный с нами курс, а затем, пользуясь преимуществом хода, обошел нас и с кормы, заметьте, завел трос!

— Так, значит, он уже буксирует нас?! — сорвалось у Джейка, и детская наивность этого вопроса заставила его покраснеть.

Но Горн только молча кивнул, поняв чувства молодого радиста. Джейк вскочил и протянул ему руку. Нервная тонкая рука радиста соединилась с влажной крепкой рукой штурмана, как бы выражая в безмолвном крепком пожатии всю радость жизни в благодарности неизвестным друзьям, оттолкнувшим от них смерть. Они стояли теперь друг против друга, и штурман раскуривал погасшую, отсыревшую трубку.

— Капитан поручил мне прислать вас к нему, Стенхоп, минут через десять. Я ведь рассказал ему о посланном вами сигнале там, наверху, когда русский подходил к нам… И если вам предстоит расплата, то рассчитывайте на меня… там, на берегу. Во всяком случае, мы не допустим вашей дисквалификации… компанией. Ну, я пойду наверх и отпущу капитана к себе.

С этими словами штурман еще раз крепко пожал ладонь Джейка и захлопнул за собой дверь.

Оставшись один, Джейк попытался по привычке образно-ощутимо представить себе ожидающие его конкретные итоги совершенного проступка против «Правил», но так же, как сами «Правила» рисовались ему всегда сухой и бездушной схемой, так и последствия, вызванные нарушением их и определяемые термином «дисквалификация», казались нежизненными и нереальными условиями постоянного пребывания на берегу в обстановке судебных учреждений. Безработица! Ему вспомнился молодой матрос, встреченный им как-то в порту, и поразившее его униженно-заискивающее выражение лица этого матроса, когда он осведомился у Джейка о наличии «работенки». И теперь даже гипотетическое представление себя в роли безработного показалось ему невозможным и недопустимым. Только что он пережил горячее чувство радости и благодарности за возвращенную жизнь. Он еще чувствовал крепкие пальцы Горна на своей руке…

И Джейк, будучи не в состоянии более оставаться наедине со своими думами, решил, что ему уже пора идти к капитану. Ему удалось благополучно миновать открытое пространство верхней палубы, и очередная волна накрыла судно, когда он уже спускался по трапу кают-компании.

Дверь в каюту была полуоткрыта, и капитан сидел в том же положении, спиною к двери, как и в прошлый раз.

— Вы меня звали, сэр? — спросил Джейк.

— Да, Стенхоп, мне захотелось просмотреть ваш журнал За последние сутки произошло немало событий, — говорил он как бы сам с собой, развертывая журнал и не поворачиваясь к Джейку. — А «Волга» нас тянет отлично, и скоро боцману придется свистать на швартовку!

Вдруг капитан нашел в журнале запись о подаче сигнала SOS и на минуту задумался над ней. Он перевел глаза на портрет, висевший перед ним, и несколько мгновений смотрел прямо в лицо жены. Затем, обмакнув перо и поставив против этой записи в соответствующей графе свою характерную подпись с резким росчерком, сказал:

— Помнится, в прошлый раз, Стенхоп, я не согласился с вашим советом относительно этого сигнала… В дальнейшем можете ссылаться на мою санкцию, если, конечно, вы не захотите отстаивать в этом деле свой приоритет.

Он захлопнул журнал и протянул его Джейку.

Братья ВАЙНЕРЫ

ЛЕКАРСТВО ПРОТИВ СТРАХА[3]

Инспектору уголовного розыска Станиславу Тихонову поручено расследование странного происшествия. В воскресный день возле стадиона был подобран и доставлен в медвытрезвитель в состоянии сильного опьянения участковый инспектор, капитан милиции Поздняков. Утром обнаружилось, что у Позднякова пропали пистолет и служебное удостоверение. При исследовании экспертом Халецким чудом сохранившейся у капитана пробки от бутылки с пивом, которым его угостил сосед по трибуне, выясняется, что Поздняков был отравлен транквилизатором — лекарством, с помощью которого лечат глубокие психические расстройства — бред, депрессии, галлюцинации. Однако начальник лаборатории Исследовательского центра психоневрологии профессор Панафидин категорически заявляет инспектору Тихонову, что такого лекарства, каким был отравлен Поздняков, нет нигде в мире. Сам Панафидин и его лаборатория уже много лет безуспешно ищут пути создания подобного препарата — транквилизатора гигантского диапазона действия (в романе он назван метапроптизолом), и профессор отдал бы все на свете, если бы он первым получил хотя бы одну молекулу этого лекарства. Чтобы, выяснить, кто еще, кроме Панафидина, занимается созданием транквилизаторов, инспектор Тихонов направляется в Центральную патентную библиотеку. Внимание Тихонова привлекают три человека: доктор химических наук Благолепов, младший научный сотрудник Лыжин и кандидат химических наук Желонкина. Первый оказывается тестем Панафидина, фигура второго Тихонову пока неясна, а Желонкина — жена капитана Позднякова, и в их семье не все благополучно: Желонкина уже много лет любит Панафидина. Между тем преступники, похитившие у Позднякова пистолет и служебное удостоверение, начинают действовать. Переодевшись в милицейскую форму, они производят самочинные обыски, изымая деньги и ценные вещи у людей, связанных когда-то с нашумевшим делом, о хищениях в промкомбинате общества «Рыболов-спортсмен». А инспектор Тихонов получает по почте анонимку, где сказано, что метапроптизол, которым был отравлен капитан Поздняков, находится в тайнике машины, принадлежавшей Панафидину. При проверке это сообщение оказывается правдой. Однако Панафидин (и Тихонов ясно это видит) потрясен не тем, что метапроптизол найден в его машине, а больше всего, что препарат действительно существует и кто-то другой, а не он, Панафидин, создал его.

Тихонов направляется к Лыжину, с которым долгое время успешно работал Панафидин, но по непонятным причинам расстался с ним пять лет назад…

ГЛАВА 10

Было четверть двенадцатого ночи, когда я позвонил в дверь квартиры Лыжина: мое терпение иссякло, и я решил наплевать на приличия. Отворила все та же плосколицая старуха.

— Разыскал наконец. Дома он. — Старуха впустила меня, но явно была недовольна и, шаркая впереди по коридору, бубнила: — А мне-то откеда знать, знакомый или просто человек бродячий, а то ходят все, и всем бегай открывай, будто у меня других делов по дому нету. Все больно грамотные стали…

Я шел маленькими шажками, выставив вперед руку, стараясь не налететь на что-нибудь в темноте, но все-таки сбил плечом со стены детские салазки и больно зашиб колено о деревянный сундук.

Старуха остановилась:

— Во-она, последняя дверь перед кухней…

Я постучал, из-за двери негромкий сиплый голос ответил:

— Да, да, заходите!

Я вошел в комнату и увидел за столом человека, которого вычислил бесконечно давно — когда стоял на пустынной Бережковской набережной; пробежавшие дни были такими длинными, что казалось, будто это все происходило в незапамятные времена.

— Здравствуйте, я инспектор Московского уголовного розыска Тихонов.

— Здравствуйте, — сиплым тонким голосом сказал Лыжин и повторил: — Здравствуйте, садитесь, пожалуйста.

Но сесть было некуда. Комната была невелика, в углу на козлах стоял застеленный серым одеялом матрас. Вдоль стен висели сбитые из некрашеных сосновых досок стеллажи, на которых без видимого порядка валялись сотни книг, журналов, сшитых нитками вырезок, картонные и ледериновые папки с записями. Некоторые папки были совсем тоненькими, другие набиты так плотно, что тесемки еле сходились в узелке. То же самое творилось на столе, и на двух старых венских стульях тоже лежали книги и папки.

Лыжин ужинал: на углу стола кипел электрический чайник, открытая жестянка «Камбалы в томатном соусе» и надрезанный батон лежали перед ним на аккуратно разложенной газете. — Извините, я вам помешал…

— Нет, нет, что вы! — быстро сказал Лыжин, вставая. — Прошу вас, садитесь.

Тут он заметил, что стулья заняты, вышел из-за стола, мгновение подумал, куда лучше ему положить эти книги, но, видимо, не придумал, потому что собрал их в высокую стопу и водрузил ее поверх остальных книг на стол.

Комната была слабо освещена настольной лампой с зеленым стеклянным абажуром, и от этого неверного света лежала на лице Лыжина печать утомления или болезни. Он стоял посреди комнаты напротив меня и зябко гладил ладонями вылезающие из меховой безрукавки плечи. Из-за худобы, высокого роста и этого мехового жилета, скрывавшего руки, он был похож на какой-то нелепый сверхразмерный манекен для демонстрации образцов скверной одежды, и мне это сходство казалось особенно сильным потому, что движения Лыжина были какие-то нескладные, неловкие, словно все его конечности приводились в движение не гибкими длинными мышцами, а жесткими металлическими пружинками. Мятые, по-видимому, никогда не глаженные брюки были внизу обтрепаны. И ботинки Лыжина поразили меня — огромные, сорок пятого размера бутсы, в которых ходят строительные рабочие.